Страница 91 из 238
Заодно тётя Нина заверила, что место подменного рабочего будет ждать меня и следующим летом. Коллектив только обрадуется. Многие фармацевты мечтали уйти в отпуск в июле или августе, но отпустить сразу нескольких человек заведующая не могла – работать было некому. Если же на это время выходил я, она спокойно отпускала отдыхать сразу двоих сотрудников.
Снова началась школа. Я буквально рвал жилы, стараясь как можно ярче проявить себя. Сам вызывался писать рефераты, не отказывал преподавателям в помощи. После уроков оставался мыть лабораторную посуду в кабинете химии, поддержал нашу учительницу литературы с её идеей провести вечер поэзии и сумел затащить туда почти весь класс. Особого восторга пацаны не испытывали, но пришли. Слушали стихи, а некоторые даже сами что‑то читали.
Больше всего я рассчитывал на Бориса. Такие мероприятия были как раз в его духе. Но Борька Хмель не появился. Его парта пустовала уже третий день. Мы с ребятами решили, что он простудился. Конец осени всё‑таки, на Кубани в это время сырость пробирает до костей.
Хмурое лицо Николая Воронова и отсутствие Борьки я поначалу между собой не связал.
Потом по школе поползли слухи. Их источником, как всегда, оказался Фитиль. Скривив губы в довольной усмешке, Самарин процедил:
– Докривлялся ваш артист. Отца его в понедельник ночью забрали. Прямо из дома. Болтнул лишнего про вождя и хлебозаготовки. Чистая «десятка» по пятьдесят восьмой.
В тонкостях Уголовного кодекса я ещё не разбирался. Зато Сергей, явно наслаждаясь произведённым впечатлением, тут же пояснил, что речь идёт о статье 58−10 – антисоветская агитация. Получалось, что Борька, наш весёлый, неугомонный Борька, в одночасье стал сыном «врага народа»!
Класс раскололся почти сразу.
Самарин вместе с Вовкой Галушко принялись собирать подписи за исключение Хмеля из комсомола. На переменах они демонстративно обходили его парту стороной, перешёптывались по углам. Наш комсорг, сын профессора мединститута Лёнька Радченко подсел ко мне и, не поднимая глаз, тихо прошептал:
– Валь… ты с ним это… поосторожнее теперь. Мама сказала, к таким семьям лучше не приближаться.
Пацаны из десятого «Б» не были плохими. Они просто боялись. За родителей, за свои семьи, за спокойную жизнь и учёбу в лучшей школе города. Я почти не сомневался, что из школы Борьку не выгонят. А вот исключение из комсомола и глухой бойкот со стороны большинства одноклассников выглядели вполне реальной угрозой. Ещё несколько дней назад он был душой класса. Теперь же превратился в человека, рядом с которым многие побоятся даже сесть за одну парту.
В пятницу Борька пришёл.
Он вошёл в класс за минуту до звонка. Куда‑то исчезли привычная пружинистая походка и вечная улыбка счастливого человека. Под глазами залегли тёмные круги. Не глядя по сторонам, Хмель молча прошёл к своей парте и принялся доставать учебники. Вокруг него словно возникла невидимая стена.
Галушко уже победно ухмылялся, явно предвкушая, как начнёт травлю прямо при учителе. Глубоко вздохнув, я взял портфель, поднялся и на глазах у притихшего класса уверенно подошёл к Борису. Тот поднял на меня глаза. В них застыл какой‑то собачий страх. Будто он ждал удара, насмешки или подлости. У меня невольно сжалось горло. Молча поставив портфель на общую скамью парты, я спокойно сел рядом.
– Привет, Борь. Дай ножичек, а то у меня карандаш сломался, – как можно беспечнее произнёс я.
Фитиль на первой парте аж зубами скрипнул, а Галушко недовольно нахмурился. Но мне было всё равно. Я прекрасно понимал, что по меркам 1951 года совершаю поступок почти безрассудный. Мой план с техникумом, химией и будущей работой накрывался медным тазом. И всё же бросить Борьку одного я не мог. В любой реальности человеком оставаться важнее.
После уроков Николай Воронов догнал меня. Ухватив за рукав пальто, он почти силой увёл за угол здания. Лицо у Кольки было бледным, а губы заметно подрагивали – то ли от холода, то ли от нервов.
– Хадыжа, ты что творишь? – зло выдохнул он. – Ты зачем к нему подсел на виду у всей школы? Ты вообще понимаешь, что наделал?
– Я‑то понимаю, Коль, – спокойно ответил я, высвобождая руку. – А вот ты, кажется, забыл, что ещё неделю назад Борька был для всех примерным комсомольцем. Мы вместе металлолом собирали, стенгазету делали. И что теперь? Его отец что‑то ляпнул, а мы должны сделать вид, будто Хмель сам преступником стал?
Воронов пугливо оглянулся по сторонам.
– Ты мне тут демагогию не разводи! – зашептал он и прижал меня к холодной стене. – Думаешь, я совсем чурбан? Думаешь, мне Борьку не жалко? Да мы с ним в одном доме выросли! Но ты своей головой подумай: завтра Самарин настрочит донос в райком. На Хмеля, на тебя… и на меня как на секретаря, который потерял политическую бдительность. Лужской только этого и ждёт. Его папаша в крайкоме давно почву готовит, чтобы сыночка потом протолкнуть.
Коля сорвал с головы кепку, скомкал её в кулаке и с досадой ударил по колену.
– Если меня из комсомола выгонят, я переживу, – продолжил он. – Но отца моего с должности снимут. Понимаешь? Просто снимут. За то, что плохо сына воспитал. А у меня две младшие сестрёнки. Их кормить надо. В среду будет открытое комсомольское собрание. Из райкома уже спустили решение: Хмеля исключить. Единогласно. И если ты, Валька, поднимешься и начнёшь его защищать, ты не Борьке поможешь. Ты себя утопишь. И меня заодно.
Я смотрел на Кольку и понимал, в какие страшные тиски зажала нас эта эпоха. По натуре он был золотым парнем – честным, работящим, всегда готовым стоять за своих. Но сейчас против него работала безжалостная система, где один неверный шаг мог искалечить судьбы сразу нескольких семей.
Мой собственный план с химико‑технологическим техникумом тоже рушился на глазах. Меня самого могут исключить из комсомола за «пособничество семье врага народа», приёмная комиссия летом пятьдесят второго года даже смотреть не станет на мой отличный аттестат.
– Я тебя понял, Коля, – произнёс я. – Собрание так собрание. Исключать Борьку придётся. Тут мы против системы не попрём.
Воронов заметно расслабился.