Страница 186 из 238
Генерал Мороз в эту пятницу сработал куда чище и беспощаднее любого уголовного розыска, загнав весь криминалитет по щелям и заставив его думать уже не о грабежах, а о том, как бы просто дожить до утра.
От рынка до нашей улицы Калинина мы практически бежали. Баба Лиза встретила нас в сенях, кутаясь в два шерстяных платка. Она как раз собиралась подбросить в печь дрова.
– Валик, ты чего это? – удивилась баба Лиза, глядя на нас, запыхавшихся и покрытых инеем.
– Бежали, баба Лиза. От уркаганов, – ответил я. – Мы сейчас у Кооперативного троих амнистированных встретили. Околевают. Пальцы синие, глаза бешеные. Ломанутся греться в первый попавшийся дом – и глазом не моргнут. Им терять нечего: либо в тепле под следствие сесть, либо прямо в сугробе замёрзнуть.
Я перевёл дыхание.
– Калитку днём тоже запирай. И никому дверь не открывай!
Васька, привалившись к тёплой печке, согласно кивнул:
– Валька прав, баб Лиз. Пацаны рассказывали, что уркаши вчера у одинокой старухи весь уголь из сарая выгребли, а саму в погребе заперли, чтоб не шумела. Хорошо, соседи утром услышали, откопали. Сейчас такое время: у кого огонь горит, тот и мишень.
Баба Лиза молча перекрестилась.
– Валя… – тем временем позвал меня Васька. – Ты же не думаешь прямо сейчас обратно тащиться? Мы только что у рынка от зэков ушли. Топор у нас прямо из рук выдернут вместе с пальцами.
– Батареи в корпусе лопнут, Вась, – со вздохом ответил я.
Васька, бурча себе под нос про то, что зря он пошёл в комсомольцы и теперь приходится проявлять сознательность, стал снова собираться в техникум.
Экстремальные холода начала февраля 1954 года перевели криминальный Краснодар едва ли не на осадное положение. Грабить случайных прохожих стало бессмысленно – никто в здравом уме не выходил из дома, а караулить жертву на таком ветру было невозможно.
Амнистированные с Дубинки и Пашковки сменили тактику. Вместо гоп‑стопа в подворотнях начались дерзкие кражи из кооперативных магазинов и складов, куда свозили дефицитный уголь и дрова, а также налёты на частные дома старого центра, где ещё топились печи.
Воровали уже не золото и хрусталь, а то, что в феврале 1954 года стоило куда дороже: тепло. Драповые пальто, полушубки, валенки, шапки. Продукты – окорока, сало, консервы. Всё, что можно было съесть, надеть на себя или обменять на дрова и уголь.
К середине февраля ледяной сибирский циклон наконец‑то немного ослабил хватку. После тридцатиградусных морозов первой пятидневки, когда Краснодар буквально вымирал от стужи, установившиеся минус десять ощущались нами чуть ли не как тепло.
Жизнь в городе медленно возвращалась в привычную колею. Коммунальщики наконец‑то зарыли чёрные траншеи, пустили воду, а урки у Кооперативного рынка больше не бросались на прохожих ради коробки спичек – попрятались обратно по дубиновским малинам.
Девятнадцатого февраля я, вернувшись из техникума, пообедал и привычно взялся читать за чаем «Советскую Кубань». Баба Лиза строго следила, чтобы газету выписывали вовремя: без краевых новостей и передовиц жизнь в доме считалась неполной.
На третьей странице, среди привычных рапортов об успехах, взгляд наткнулся на короткий, сухой текст. Указ Президиума Верховного Совета СССР о передаче Крымской области из состава РСФСР в состав Украинской ССР. Подписи: Ворошилов, Пегов. Официальная формулировка гласила что‑то об «общности экономики, территориальной близости и тесных хозяйственных и культурных связях».
– Валя, ты чего застыл? Пей, пока горячий, – окликнула меня мама.
Мама и бабушка обыденно занимались домашними делами. Для них, как и для миллионов советских людей в 1954 году, эта заметка в «Советской Кубани» была чистой формальностью, не стоящей долгого обсуждения. Ну переподчинили полуостров из Москвы Киеву – и что с того? Какая разница, в состав какой республики великого и нерушимого Союза входит Крым? Всё ведь вокруг общее, всё советское: от Краснодара до Севастополя – одна огромная страна.
И только у меня, попаданца из двадцать первого века, внутри всё похолодело куда сильнее, чем во время недавней февральской метели. Я один понимал, что прямо сейчас Хрущёв закладывает под будущее страны мину, которая рванёт через шестьдесят лет. А мои родные продолжали пить чай, искренне радуясь, что на улице наконец‑то потеплело до минус десяти.
Честно говоря, я думал, что хрущёвский указ пройдёт незамеченным для основной массы населения. Но Кубань – регион особый, здесь до Крыма рукой подать.
Уже на следующий день в трамваях и очередях в магазинах только это и обсуждали. К моему удивлению, официальная партийная формулировка про «общность экономики» кубанских обывателей совершенно не убедила. Народ ворчал открыто, не особо таясь и не стесняясь в выражениях.
– За какие такие заслуги Хрущ хохлам Крым отдал⁈ – возмущался у нас в группе Фёдор Бондаренко. – Наш же, русский, кровью политый!
Гриша тоже поддержал комсорга группы.
– Нашли, понимаешь, подарок к трёхсотлетию воссоединения Украины с Россией.* Отрезали кусок мяса от живого тела!
– Зачем Хрущёв это сделал? Хохлы его там, в Киеве, подпоитили, что ли? Чистый бред ведь, – удивлялся Васька.
Я смотрел на Ваську и молчал. Знал, что через шестьдесят с лишним лет этот «чистый бред» обернётся трагедией, кровью и разрывом… Но, увы, изменить ничего нельзя.
С этой тяжестью на душе я и встречал приход весны.
К началу марта сибирский антициклон отступил, и на Кубань хлынуло долгожданное тепло. Вот только вместе с весной в Краснодар пришла новая напасть.
Колоссальные массы снега, скопившиеся в городе за три месяца, начали стремительно таять. Город затопило. Наша улица Калинина поплыла первой, но настоящая катастрофа разыгралась в самом центре. Главная улица Сталина буквально утонула в воде. Огромные сугробы выше человеческого роста, которые коммунальщики так и не успели вывезти, превратились в грязные бурлящие потоки. Вода заливала подвалы, пешеходы перебирались через перекрёстки по наспех сколоченным деревянным мосткам. Транспорт в городе снова встал – уже по другой причине.
– Не понос, так золотуха, – ругался я, глядя на это очередное стихийное бедствие.
Слова про понос оказались пророческими. Если центр города просто тонул в талой воде, то частный сектор на Калинина утопал в… нечистотах. В буквальном смысле.