Страница 172 из 238
Наконец, выйдя за ворота, я с наслаждением втянул в себя городской воздух, показавшийся мне необычайно свежим. Так закончилась моя первая смена на заводе.
Следующие дни на ЗИПе слились для меня в бесконечный конвейер однообразной работы. Физически я втянулся: ладони покрылись жёсткими трудовыми мозолями, брезентовый фартук стал казаться обычной одеждой, а к грохоту прессов из соседнего заготовительного цеха ухо привыкло настолько, что я перестал его замечать.
Десятого июля всех сотрудников во время обеденного перерыва согнали в актовый зал заводоуправления. Народ таким использованием законного перерыва доволен не был, но послушно пошёл, обсуждая, что там такого приключилось.
Парторг завода, обливаясь потом в душном костюме, зачитывал резолюцию о «разоблачении международного шпиона Берии». Мне изо всех сил пришлось делать серьёзное и гневное лицо, чтобы не выдать себя равнодушием. Колесо истории продолжало крутиться, перемалывая судьбы людей.
Впрочем, долго рефлексировать над падением Берии мне было некогда – заводской гудок каждый день безжалостно возвращал меня к реальности. К слову, тело уже полностью адаптировалось к нагрузкам, перестало оттягивать от мозга энергию, и он у меня стал использоваться «по прямому назначению».
Как будущий химик‑технолог – а точнее, как человек с багажом знаний из будущего – я просто не мог спокойно смотреть на то, что творилось в гальванике. С точки зрения конца двадцатого века местный техпроцесс хромирования выглядел форменным средневековьем. Потери сырья были дикими, а здоровье рабочих гробилось в промышленных масштабах.
Я долго крутил в голове эту проблему во время обеденных перерывов, прихлёбывая молоко из стеклянной бутылки. Помнил, что этот вопрос гальваники в будущем решили копеечным способом. В ванну вводили поверхностно‑активные вещества, ПАВ, которые создавали на поверхности тончайшую плёнку. Она не давала электролиту испаряться, снижала унос хрома и, главное, меняла условия кристаллизации. Хром ложился ровно, и деталь выходила блестящей сразу из ванны, минуя адский труд полировщиц. Но где в пятьдесят третьем году взять те ПАВ?
Поскрипев мозгами, я всё же вспомнил рассказ одного мужика из гаража, где мы в 90‑е занимались так называемой «гальваникой». Имя того мастера не припоминалось, а вот рассказанный им метод всплыл в голове. Для этого требовался сахар. Обычный сахар‑рафинад в жёстко выверенной пропорции при определённой плотности тока мог сработать как отличный органический блескообразователь для некоторых типов кислых ванн.
Рисковать всей промышленной ванной на три кубометра я, конечно, не стал бы – за порчу государственного электролита в пятьдесят третьем Первый отдел быстро организовал бы мне статью за вредительство. Но у нас в углу стояла малая, сорокалитровая ванна для экспериментального хромирования нестандартных крепежей. К ней редко кто подходил.
На следующий день я решил попробовать провести эксперимент во время обеденного перерыва. Шесть часов смены – не тот срок, когда можно позволить себе задержаться после работы, да и Михалыч сразу заметил бы. А в обеденный час цех пустел. Рабочие уходили в столовую, мастер обычно задерживался в каптёрке, и возле экспериментальной ванны никого не было.
Дождавшись, когда большинство рабочих ушло, я достал из кармана завёрнутые в тряпицу три кубика сахара. Растворил их в стакане тёплой дистиллированной воды и вылил в малую ванну. После этого зацепил на крючок заготовку корпусов и опустил в бурлящую жижу, выставив ток чуть выше обычного.
Пока шёл процесс, я поглядывал на часы и слушал, не идёт ли кто. Времени оставалось немного и секунды тянулись как часы. Через десять минут я вытащил крючок, промыл детали в проточной воде и замер.
На меня из мокрых корпусов приборов смотрело моё собственное отражение. Металл блестел так, словно над ним два часа потела лучшая полировщица завода. Настоящий, чистый, зеркальный хром. И главное – едкого тумана над ванной почти не было.
Из столовой уже возвращались рабочие. Я быстро убрал всё лишнее, вернулся на своё место, но блестящую заготовку убирать не стал.
– Это что ещё за фокусы, Жериков? – с недоумением в голосе поинтересовался Михалыч.
Мастер внимательно разглядывал сияющий хромом корпус амперметра.
– Михалыч, я тут… экспериментально, – проблеял в ответ, разом растеряв всю свою храбрость. – В библиотеке техникума читал немецкий трофейный журнал по гальванотехнике. Там писали про добавление простейших органических углеводов для стабилизации процесса и изменения структуры осадка. Ну, чтобы полировку исключить и хром в воздух не летел. Я и решил на малой ванне проверить. Вот. На свой страх и риск.
Михалыч бесцеремонно вырвал у меня из рук заготовку, поскрёб её ногтем, проверил прочность покрытия. Затем он перевёл взгляд на малую ванну, над которой действительно не было пара, потом снова на деталь.
– Углеводы, говоришь? – Михалыч почесал затылок. – Это какие же?
– Так сахар обыкновенный, – пояснил я.
– Это ж если полировку убрать… Это ж какая экономия человеко‑часов по цеху? А ну‑ка, комсомолец, бери свою железку и топай за мной. К главному технологу пойдём.
Кабинет главного технолога помещался на втором этаже заводоуправления. После гальваники здесь казалось непривычно чисто и свежо.
Главный технолог ЗИПа, Борис Николаевич, долго и внимательно рассматривал зеркальную деталь через сильную лупу. Михалыч стоял у двери с довольной улыбкой на лице. Я замер чуть впереди, переминаясь с ноги на ногу.
– Ну… под микроскоп я её, конечно, ещё отдам, – технолог отложил лупу. – Но визуально… Сцепление идеальное. Пористости нет. И вы утверждаете, Жериков, что деталь не проходила войлочный круг? Поступила прямо из ванны?
– Так точно, Борис Николаевич, – подтвердил я. – Прямо из экспериментальной сорокалитровой. Плотность тока тридцать ампер на дециметр, температура сорок пять градусов. И добавка органического блескообразователя.
Технолог откинулся на спинку стула. В пятьдесят третьем году к любым внезапным новшествам сверху или снизу относились с понятным подозрением. Время такое – шаг влево, шаг вправо, и тебя запишут во вредители, сознательно портящего государственное имущество.