Страница 153 из 238
Вот что за дурацкая привычка у преподавателей сразу к чужому эксперименту себя приплюсовывать? Впрочем, в данном случае я ничего говорить на эту тему не стал. Получилось всё в принципе неплохо. Жаль только, что эту методику я себе в личное изобретение приписать уже не смогу. Не продумал заранее. Как‑то всё спонтанно получилось. Да и не поверили бы мне. Мы же только начали учиться.
Зато Максим Сергеевич, когда вызвал меня к себе, то предложил перевестись на специальность по виноделию.
– Да ну… – отрицательно покачал я головой. – Я вам что‑нибудь другое придумаю. Ещё более полезное.
– Хорошо, Жериков, – как‑то слишком быстро смирился директор и отпустил.
Возможно, он решил, что эта такая у меня юношеская бравада. На самом деле были у меня определённые задумки, но не хватало пока знаний. Их я надеялся добрать по ходу учёбы, но как обычно бывает, «оно само получилось».
К концу ноября обстановка в группе накалилась. Татьяна Ткачук, которая спала и видела себя на моём месте комсорга, окончательно перестала со мной здороваться. Девица она была боевая, пробивная, но в этот раз явно не рассчитала силы.
Чтобы выслужиться перед райкомом, Ткачук взяла на себя обязательство в одиночку оформить вестибюль «Аналитической химии» к 5 декабря – Дню Сталинской Конституции – и получила для этого целый свёрток типографской наглядной агитации.
За два дня до праздника Таня была близка к истерике. Огромные плакаты с лозунгами упорно не желали держаться на побеленных стенах. Сваренный ею мучной клейстер за ночь прокис и пошёл склизкой плёнкой, а свежий ложился буграми, оставляя на бумаге серые пятна. Плакаты пузырились, топорщились по краям и с треском отваливались от стены.
На Ткачук не было лица. За сорванное оформление вестибюля её, конечно, из комсомола никто сразу не вышвырнет, но серьёзный разнос на собрании она получит наверняка. Вместе с ним можно было забыть и о доверии руководства, и о дальнейшей комсомольской карьере. Для Тани, которая эту самую карьеру, скорее всего, уже мысленно расписала на несколько лет вперёд, перспективы вырисовывались совсем невесёлые.
Посмотрев на её заплаканные глаза, я вздохнул. Вражда враждой, а человека выручать надо.
– Ладно, Ткачук, утри слёзы, – я отобрал у неё кисть. – Сейчас сделаем клей, который твои плакаты намертво присобачит. Ты пока отмой со стен и плаката всё, что успела наляпать.
Дальше я отправился к Илье Петровичу и стал клянчить у него КМЦ.
Завхоз отдавать что‑либо со склада даже на нужды комсомольцев категорически не желал. Сначала вообще заявил, что никакой карбоксиметилцеллюлозы у него отродясь не было и все химикаты следует искать в лабораториях.
Пришлось взывать к его памяти.
– Илья Петрович, немецкие банки помните? Белые такие, с надписью «Tylose». Мы их сами при переезде таскали.
Помнил он прекрасно. Все десять банок так и стояли на складе, никому не нужные.
Откуда они вообще взялись в нашем техникуме я понятия не имею. Возможно, достались с каким‑нибудь трофейным оборудованием, а потом их передали учебному заведению для опытов. Не удивлюсь, если никто из преподавателей просто не разобрался, куда это добро приспособить. Я же примерно представлял, что находится внутри.
– Илья Петрович, мне килограмма хватит, – уговаривал я.
– Не положено.
– Оно у вас ещё десять лет пролежит.
– Пусть лежит.
Вот ведь человек!
– И что мне теперь, к директору идти? – вполне искренне возмутился я.
– А и пойдём. Мне как раз накладную подписать надо.
Самому принимать решение завхоз категорически не желал.
У Максима Сергеевича я был частым гостем, поэтому директор совсем не удивился, увидев меня в сопровождении Ильи Петровича. Скорее даже обрадовался, когда понял, что лично от него мне на этот раз ничего не требуется, а речь идёт о старых немецких банках. Возможно он решил, что те банки пустые и завхоз зажал их из природной вредности. К тому же директора отвлекла накладная, и в результате мою просьбу Илья Петрович выполнил.
К зарёванной Ткачук я явился с видом самца‑победителя, самолично завалившего мамонта и теперь притащившего добычу слабой самке.
КМЦ я смешал ещё по пути с небольшим количеством соды и мела (для нужной консистенции), и принёс в вестибюль уже готовую смесь. Илья Петрович лично понаблюдал, что я делаю и не перевожу ли немецкое средство на ерунду. Впрочем, соды и мела завхозу жалко не было, и на этом его инспектирование закончилось.
Чуть позже я на глазах у изумлённой Татьяны высыпал сухой порошок в ведро с холодной водой и энергично размешал палкой.
Карбоксиметилцеллюлоза довольно быстро начала набухать. Через несколько минут вода превратилась в густой, прозрачный гель. Далее я провёл мастер‑класс по поклейке «обоев». То есть мы вначале промазали клеем стену, подождали пока просохнет. Про качество штукатурки стен я промолчу, но мы же действительно не обои клеили, а плакаты. Как это вообще в голову Ткачук пришло? По идее нужно изготовить щиты, прогрунтовать их, а после уже наклеивать это всё.
В принципе, пятнадцатилетняя деваха могла сама проявить инициативу, пообещав сделать «дешево и сердито», не зная всех подводных камней этого действия. У кого сейчас дома имеются обои? Вот именно.
Дальше у нас получилась такая милая семейная сцена. Кто сам пробовал хоть раз с женой поклеить обои, тот меня поймёт. Разосраться на этом мероприятии можно вплоть до развода. У нас с Ткачук до этого дело не дошло, мы и не состояли в браке, но меня прямо ностальгией накрыло.
Хорошо, что стены были в нижней части покрашены краской и они давали относительно прямую линию, по которой мы ориентировались приклеивая плакаты. Причём начали с другой стороны, а не там, где Татьяна пробовала клейстером мазать. До того места нам плакатов не хватило и слава богу, что так. Закончили работу, когда здание техникума уже опустело. Мне даже пришлось немного проводить Татьяну. Не совсем до дома, но приличный крюк такой отмахал. Чего не сделаешь ради налаживания дружеских отношений внутри учебной группы.
Утром меня без объяснения причин вдруг выдернули с урока физики прямо в кабинет директора.
Максим Сергеевич сидел за столом, на котором стояла стеклянная банка с остатками чего‑то очень похожего на мой клей. Рядом, нервно переминаясь, стояли завуч и Илья Петрович.