Страница 146 из 238
Борис, естественно, растерялся. Гитару ему было жалко, но и отказать моему брату он считал неправильным.
– Ты знаешь, что у него отца арестовали по статье с конфискацией? – напомнил я Павлу известный уже факт. – Ты знаешь, что у его матери зимних ботинок нет? У Борьки самого две рубашки и никакой обуви на зиму. Но ему в армию скоро, потому переживёт. У них всё забрали, разве что мелочь из карманов не выгребли. Тебе не стыдно у пацана гитару забирать⁈
От такого «наезда» и Павел, и Борька оторопели.
Но брат попытался оправдаться:
– Он же в армию уходит.
– И что? Когда вернётся, гитара ему уже не нужна будет? Или у него деньги на новую появятся? Ты ему пришлёшь?
Павел ничего не ответил, психанул, закурил и выскочил за калитку.
Тоже, кстати, ещё одна тема конфликта. У нас дома не курили. Ни я, ни Борька, ни кто‑то другой. Я, конечно, понимаю, что сейчас поголовно всё мужское население страны курит, но когда ты сидишь за обеденным столом и начинаешь дымить… Тем более при бабушке, у которой и без того проблемы со здоровьем. И вот как мне терпеть Павла почти месяц?
Уж не знаю, чем бы закончилось наше противостояние на тему «кто в доме хозяин», но брат стал куда‑то уходить по вечерам. Я было подумал, что каких‑нибудь друзей‑сверстников нашёл, но он начал бриться после обеда и пользоваться одеколоном.
Бабушка отреагировала спокойно:
– Зазнобу, наверное, нашёл.
Да и я не сильно переживал на эту тему. Мало ли кто Павлу раньше глазки строил.
Одного я не учёл. Вспомните, кто на нашей улице любитель парней с погонами?
У соседки Люси хватка была поистине бульдожья. Захомутала она нашего Павла моментально. Тут сказалось ещё и то, что у себя в гарнизоне он невесту, скорее всего, не нашёл бы. А… хм… жениться ему явно хотелось. А тут такая молодая, озорная девушка – да ещё и восемнадцать недавно исполнилось.
Прошлой осенью я бы и не дал ей этот возраст, но за зиму и лето Люся заметно расцвела. Замуж она была готова хоть сейчас, хоть бегом. И жених подвернулся словно на заказ: молодой, военный, при форме.
– Подали заявление. Через пять дней распишемся, – огорошил нас Павел.
– Это как же? – изумилась мама. – Тридцать дней ждать положено.
– Не для тех, кто уезжает к отдалённому месту службы, – парировал брат.
И дальше семейство принялось обсуждать, как из моей комнаты вынести диван, затащить его обратно в большую, один из комодов снова отправить на чердак и так далее.
Я эти обсуждения пресёк:
– Проще оставить всё как есть. Поживу две недели во времянке. Ничего мне не сделается.
Меня все эти приготовления к спешной свадьбе не коснулись. Других дел хватало в техникуме. Да и погуляли скромно. Причём у нас дома, а не у родителей невесты. Просто посидели, хорошо покушали, выпили вина. На невесте было скромное белое платье в мелкий голубой цветочек, брат был и в форме хорош.
Мама Люси, теперь уже тёща Павла, показалась мне настоящей эдакой «интеллигенцией», зато её папа был простым, как валенок. Явно станичный мужик. И говор у него был характерный.
– Павло, ежели моя коза взбрыкнёт, ты ей ремнём по заднице добавь воспитания, шо я не успев, – напутствовал он зятя после посиделок.
И ведь был прав: «коза» что‑то попыталась изобразить уже на второй день после свадьбы. Мол, не королевское это дело – картошку чистить да бабе Лизе помогать. Я эту сцену не застал, слышал уже в пересказе соседки Дарьи Кузьминичны. Ей тоже было интересно, как молодая жена себя ведёт, и от забора она не отлипала. Батька Люси пришёл с ремнём, как только слухи по улице разошлись.
– Звиняй, Павло. Я ж с войны сорок шестом вернулся, – винился он. – Мать её разбаловала. Они здесь при немцах жили. Тёщу у рынка схватили и в душегубку**, а Светка с малой сбежали, так она над ней всё тряслась.
В целом у нас дома стало слишком суетно. Правильно я поступил, что во времянку перебрался. Там можно было спокойно разобраться с заданиями и обдумать свои, Василия и Борькины планы.
*При Сталине паспортная система была запутанной (у колхозников паспортов не было вообще, у жителей совхозов они были, но правила отличались от городских). В 1974 году вышло новое «Положение о паспортной системе в СССР». По нему паспорта выдали абсолютно всем гражданам (включая колхозников, не будем спорить на эту тему. Кое‑кто просто ленился и не хотел лишней суеты с получением паспорта). Правила прописки стали жёсткими и едиными для всей страны.
В сталинском указе 1948 года акцент делался на то, чтобы люди строились сами, и владеть домом в одном городе, а жить в другом – не запрещалось. Но в 1964 году был принят новый Гражданский кодекс РСФСР. Он ввёл жёсткое правило: одна советская семья имеет право иметь в личной собственности только один жилой дом (или его часть).
Если в 1980‑е годы условный дед Вова уезжал жить в Гагры и покупал (или строил) там себе жилье, государство обязывало его продать или подарить свой краснодарский дом в течение одного года. Советский суд мог принудительно изъять дом, если собственник в нем не жил, не был прописан и имел другое жильё. Органы расценивали это как спекуляцию и использование личной собственности для наживы.
** Именно в Краснодаре нацисты впервые масштабно применили «газвагены» – те самые душегубки.
Как это происходило: Большие крытые грузовики (газвагены) курсировали по городу. Внутрь кузова пускали выхлопные газы. Пока машина ехала от центра к окраинам, к противотанковым рвам в районе Первомайской рощи, люди внутри погибали от удушья. Сначала машины появлялись по пятницам, но к январю 1943 года, перед отступлением немцев, они ездили по Краснодару ежедневно. Жертвами стали более 11 тысяч мирных жителей