Страница 14 из 238
Глава 5
Двадцать второго июня Шура работал и его не было дома. Меня же с самого утра потряхивало. В голове роились мысли, что я мог попасть в альтернативную реальность, в параллельный мир, где не случилась война с Германией. Хотя факт того, что Гитлер уже оккупировал половину Европы, я не мог отрицать.
Так и сидел перед тарелкой радио, ожидая сообщения.
Бабушка как раз собралась мусор выносить, когда прозвучали первые слова:
— Внимание! Говорит Москва. Передаем важное правительственное сообщение. Граждане и гражданки Советского Союза!
Голос диктора смолк, сменившись тяжёлым, чуть глуховатым голосом наркома Молотова. Радиотарелка «Рекорд» на стене зашипела, заплевалась помехами:
— Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление: Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…
Баба Лиза так и застыла у порога. Мусорное ведро выпало из её ослабевших пальцев, с глухим стуком покатилось по полу сеней, рассыпая шелуху от лука. Женщина медленно прижала руки к груди, бледнея на глазах. Из кухонного окна долетел точно такой же, дублирующийся с секундным опозданием звук — это закричал уличный репродуктор на Тюринской улице.
Речь Молотова продолжалась:
— …атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек.
Пашка, только что собиравшийся натянуть сандалии, замер на одной ноге, уставившись на меня, ничего не понимающими глазами. Мальчишеская вера в то, что «наша Красная армия всех сильней» и «воевать будем малой кровью на чужой земле», дала первую, небольшую трещину.
Альтернативной реальности не случилось. История не свернула в сторону.
Финал речи: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!», мы втроём дослушивали в абсолютной тишине.
Для бабушки и Павла война только начиналась. Для меня она наконец наступила.
Время понеслось вскачь, сметая остатки нашей мирной, сытой жизни. Через несколько дней, буквально в первых числах июля, на ХГЗ объявили экстренную эвакуацию. Самые ценные станки, оснастку, электровакуумные приборы грузили в эшелоны прямо с колёс, работая день и ночь.
В июле Александр Жериков уехал вместе со своим заводом в Сибирь. Рабочих увозили прямо со станками. Семьи с собой брали далеко не всех. Сказали, что состав идёт на Урал, в Свердловск. Но когда встревоженная бабушка позже пришла в заводоуправление просить его точный адрес для писем, ответ оказался неожиданным: Шурасик уже в Новосибирске. Завод на ходу перенаправили ещё дальше, вглубь страны. Мы остались одни.
Осунувшаяся и разом постаревшая, баба Лиза из-за своей колоритной внешности — казацко-татарского лица — стала похожа на старую еврейку. Когда мы ездили на Благбаз в надежде обменять одежду или какие-нибудь домашние вещи на продукты, местные торговки-еврейки то и дело шёпотом обращались к ней на идише, принимая за свою. Бабушка искренне удивлялась, всплескивая руками:
— Да о чём вы меня спрашиваете⁈ Не понимаю я!
В ответ раздавался злой шёпот:
— Ишь ты какая… Когда Гитлер был далеко, всё понимала, а сейчас, как припекло, сразу не понимаешь…
Город менялся стремительно. Исчезли привычные продукты, а вскоре пришёл и настоящий голод.
В магазинах почти ничего не осталось. Очереди за хлебом занимали ещё затемно. Тринадцатилетний Павел теперь целыми днями торчал возле булочной на Тюринке. Стоит, бывало, несколько часов, а тут — немецкий налёт, вой сирен, взрывы. Толпа с криками бросается кто куда. Налёт заканчивается, люди возвращаются обратно, а место уже потеряно. Пашка пытается объяснить, что здесь с самого утра, но взрослые только отмахиваются:
— Куда прёшь, пацан? Тебя здесь не стояло!
Иногда нам везло немного больше. Через Харьков непрерывно шли воинские части. Где-нибудь на площади или возле станции разворачивали полевые кухни. Мы с Павлом быстро прознали такие места и, завидев длинную колонну солдат, бежали следом с жестяными кружками. Чаще всего нас просто прогоняли — бойцам самим не хватало. Но бывало, какой-нибудь пожилой повар, посмотрев на двух худых мальчишек, молча наливал по половнику жидкой перловой каши или супа. Казалось бы, пустяк. А для нас это был настоящий праздник.
Дома тоже всё изменилось до неузнаваемости. Ещё в конце июня, по распоряжению городских властей, мы с Пашкой и бабушкой заклеили окна полосами старых газет, посаженных на мучной клейстер. Бумажные кресты намертво легли на стёкла, чтобы во время бомбёжек осколки не разлетались по комнате.
С наступлением сумерек начиналась светомаскировка. Бабушка наглухо закрывала ставни и завешивала окна старыми байковыми одеялами, чтобы ни один лучик от нашей коптилки не пробился наружу. По вечерам управдом обходил двор, и если замечал хоть тонкую полоску света, сразу начинал колотить в окно:
— Граждане! Светомаскировка! Потушите свет!
Мы с бабой Лизой мотались по инстанциям, пытаясь выбить хоть какие-то эвакуационные документы. В опустевшем заводоуправлении ХГЗ, в военных учреждениях, занимавшихся эвакуацией, — везде стояли глухие, бесконечные очереди из таких же отчаявшихся людей. Каждый пытался спасти себя и своих близких, пока ещё оставалась такая возможность.
В этих душных казённых коридорах мне, запертому в слабом пятилетнем теле, хотелось одновременно есть, пить и, простите, в туалет. Держался я из последних сил, проклиная это самое попаданчество, и успокаивал себя одной мыслью: дома, на шкафу, всё ещё лежит мой главный козырь — заветные сухари, сгущёнка и тушёнка. Бабушка эти запасы никому не давала трогать. Наверное, каким-то внутренним чутьём она понимала: дальше будет только хуже, и эти нехитрые припасы однажды могут спасти нам жизнь.
С водой тоже становилось всё сложнее. В общественных колонках и кранах часто не было напора — городской водопровод после бомбёжек постоянно выходил из строя. На Харьков обрушилась тяжёлая, душная жара. Пыль стояла в воздухе, не успевая оседать до нового удара немцев.