Страница 41 из 44
— Прости меня.. — хриплю я, и слезы снова подступают, но я не отвожу взгляд. Глажу большими пальцами ее щеки, шею, чувствую подушечками биение пульса у нее на горле. Быстрое, как у птички. — Прости меня, Мира.. За все мои слова.. За мой страх.. За мою трусость.. За мое.. малодушие.. Ты кричала, а я не слышал.
— Теперь слышишь?
— Слышу и вижу
Я не могу больше без ее запаха. Снова подаюсь, прижимаюсь лбом к ее виску, ныряю носом в ее волосы. Глубокий, очищающий вдох. Лаванда. Терпкий дикий лимон. Дом. Мое спасение. Мое будущее.
— Теперь я знаю.. как я должен жить.. — шепчу ей на ухо, и в голосе впервые за этот кошмарный день появляется что-то твердое. Основа. — Как жить.. чтобы не жалеть.
Тоска, скука, растерянность – они испарились. Сгорели в этом огне страха и слез. В груди – пустота, но не страшная. Чистая. Готовая заполниться чем-то новым. Сильным. Я поднимаюсь со скамьи. Колени немного подкашиваются, но я выпрямляюсь. Во весь рост. Впервые за годы чувствую землю под ногами не как зыбкую трясину, а как твердь.
Оглядываюсь на нее. На Миру. Мою бывшую жену. Мою.. что? Спасительницу? Союзницу? Того человека, без которого я бы рухнул здесь, на этом асфальте, под этой липой.
Протягиваю руку. Ладонь открыта. Дрожи уже почти нет.
— Спасибо.. что ты рядом, Мира. — Говорю четко, глядя прямо в ее еще влажные глаза. — Теперь я знаю.. что это значит. Это.. теперь для меня не просто слова.
Она вкладывает свою ладонь в мою и тоже встает. Слабо улыбается:
— И тебе спасибо, Паша, что ты рядом. Так рядом ты никогда не был со мной. Мы никогда не были так рядом друг с другом.
И она права.
Мы сначала были влюблены, а потом любили друг друга очень простой любовью, которая не была запятнана предательством, ложью, усталостью и претензиями, а теперь..
Мы знаем, кто мы есть, и нас это не пугает. И даже если наступит конец света, то мы есть друг у друга.
И что забавно. Не наш брак определил нашу ценность друг для друга, а развод.
— Я сегодня начинаю жить иначе, Мира.
Это клятва. Самому себе. Мире.
Больше не потеряюсь. Не спрячусь. Буду жить осознанно и с благодарностью за эту руку, протянутую мне здесь, на краю пропасти.
И за ту любовь, что, оказывается, не умерла. Она просто ждала, когда я перестану бояться будущего достаточно, чтобы увидеть ее снова. Вот она. В глазах Миры. В тепле Миры. В этом дворике, пахнущем травой и лекарствами.
Мне не страшно.
И я больше не хочу убегать или отталкивать Миру.
— Да и не смотрел ты на меня так даже тогда, когда в первый раз поцеловал, — хмыкает Мира.
— Не имею я права теперь тебя целовать, — слабо улыбаюсь, — вот и остается только смотреть.
Она замирает. Губы ее – бледные, чуть потрескавшиеся – складываются в едва уловимую, но такую знакомую улыбку. Ту, что в прошлый раз предвещала нечто непредсказуемое. Поцелуй на глазах всех родственников, которых я собрал в ЗАГСе.
— Но.. у меня такое право есть, — говорит она тихо.
Шаг. Короткий, решительный. Она встает вплотную. Так близко, что я чувствую тепло ее тела сквозь одежду, слышу ее дыхание – чуть учащенное.
Поднимает взгляд. В ее глазах – не вопрос. Утверждение. Вызов.
Сердце останавливается. Замирает где-то в горле. Весь мир сужается до ее лица, до этих глаз, до губ, которые сейчас.. сейчас..
— Об этом ты не подумал, да?
Неужели она меня поцелует?
56
Она поднимается на цыпочки. Руки ее скользят по моим плечам, обвивают шею. Я не дышу. Не могу. Вижу, как ее ресницы дрогнут, как губы ее – теплые, чуть влажные – мягко, но неумолимо приближаются к моим. Никакой спешки. Никакой нерешительности. Только ясное намерение. Право, которое она взяла.
Первое прикосновение ее губ – легкое, как дуновение. Просто касание губ.
Она целует меня. Павла. Сломленного. Найденного. Вновь увиденного.
Электрический разряд бьет от точки соприкосновения по всему телу – к макушке, к кончикам пальцев.
Потом.. потом она целует меня по-настоящему. Глубже. Тверже. Ее губы двигаются против моих, не прося, не умоляя, а.. утверждая. Возвращая. Напоминая. О том, что было. О том, что могло бы быть. О том, что есть сейчас
Опухшее лицо пробивает боль, но это боль удовольствия и нежности.
Я не целую в ответ. Пока нет.
Я застыл. Позволяю Мире и ее теплу, нежности, прощению, ярости, любви захлестнуть меня. Ее пальцы впиваются в мои волосы у затылка, притягивая мое лицо к себе сильнее.
Мы одновременно выдыхаем.
Я слышу стук своего сердца – гулкий, безумный, как барабанная дробь перед атакой.
Но она все же отрывается от меня. Не резко. Медленно. Ее губы чуть приоткрыты, дыхание сбивчиво. Глаза смотрят в мои, ищущие, вопрошающие. Что теперь? Что дальше?
Я поднимаю руку. Касаюсь ее щеки. Провожу пальцем по влажной дорожке – то ли от ее слезы, то ли от моей, оставшейся на ее коже. Шепчу, и голос мой хрипит, но это уже не голос разбитого человека. Голос того, кто нашел опору:
— Что ты со мной делаешь?
— Если бы я сама знала.
Доносится шорох с крыльца.
Мы с Мирой поворачиваем лицо на звук.
На крыльце замерли моя и ее мамы. С круглыми глазами, бледные и растерянные, а затем они обе синхронно всхлипывают и закрывают рты пальцами с аккуратным и строгим маникюром.
Я вижу в них не скандальных бабок, которые любят всех поучать и унижать, а пожилых женщин с трагичными судьбами.
Их не любили, а сами они в силу своего воспитания и ожиданий от общества не смогли взбунтовать.
— Они опять поцеловались, — доносит ветер шепот моей бывшей тещи.
— Да видела я, — с привычным раздражением отвечает моя мама, — не слепая я еще.. у него там отец помирает, а он.. целуется..
Раньше бы я возмутился, разозлился, а сейчас слышу в словах мамы растерянность и радость за то, что я целуюсь с Мирой.
Просто она не может иначе.
За столько лет она разучилась проявлять свои истинные эмоции, с броней презрения и высокомерия она намертво срослась.
— Тебе теперь нельзя быть слепой, — мама Миры фыркает, — у тебя теперь муж будет лежачим.
— Что-то сомневаюсь, что он согласиться быть лежачим, — моя мама кривится. — Не доставит он мне такого удовольствия.
— Мама, — говорю я, — это что еще за разговоры?
— Твой отец либо помрет, либо в итоге все равно встанет на ноги, — мама закатывает глаза.
— Врач сказал, что он сейчас стабилен, — мама Миры спускается на несколько ступенек, — и.. ему повезло, что твоя мама была рядом с ним, а не спала, например, — оглядывается на мою маму, — ты же обычно дрыхнешь до часов двух, — вновь смотрит на меня. — Сейчас к нему никого не пускают, поэтому можем разъезжаться. Как будут свежие новости, так нам позвонят.
Торопливо возвращается к моей маме и сердито шепчет:
— Мы их спугнули.
— А пусть не расслабляются, — моя мама кидает снисходительный взгляд на нас, и он неожиданно теплеет на секунду, а затем хмурится и опять ворчит, — если вы решите пожениться, то я уже не стану заниматься пригласительными.
— Так твоему сыночку сначала надо развестись, — едко подмечает моя бывшая теща, — бессовестный, без развода и лезет к моей дочери. Кто его таким воспитал?
Уходят. тяжелая железная дверь с громким скрежетом закрывается за ними, и Мира, красная от смущения, медленно выдыхает:
— Оказывается и в сорок пять можно стесняться поцелуев..