Делец

Владимира Феофилактович, был уже там, нервно расхаживая по кабинету. Лицо бледное, под глазами залегли темные провалы от бессонницы. К груди он судорожно прижимал пухлую кожаную папку с бумагами.

— Доброе утро, как супруга?

Директор вздрогнул от моего голоса, и поправил криво сидящее пенсне.

— Спасибо, все хорошо. Только уж пару дней ее не видел. Как стал у нас карантин, так я и не выбирался из приюта. Хорошо в прошлый раз хоть денег ей оставил, — потерянным голосом произнес он.

— Вот сегодня и навестите, — кивнул я на дверь.

Феофилактович сглотнул. Он неловко кивнул.

— Уходим через черный ход, — скомандовал я. — Лишние глаза нам сейчас ни к чему.

Я провел его через кладовку на чердак, где он замер удивленно, вскинув бровь, осматривая наше лежбище и спящих парней.

Махнув ему рукой, к люку, спустились по лестнице и вывалились в переулок. А там поймали пролетку.

— На Моховую, — бросил я извозчику, запрыгивая на жесткое сиденье.

Лошадь подорвалась с места. Ледяной ветер ударил в лица, вышибая слезу. Город просыпался неохотно: лязгали телеги ломовых извозчиков, хрипло переругивались дворники, скалывая лед с тротуаров, из труб доходных домов валил густой угольный дым. Всю дорогу Феофилактович молчал. Его колотило то ли от стылого тумана, то ли от страха. Он нервно поглаживал папку.

Дом на Моховой встретил нас начищенной до блеска табличкой и скрипом наборного паркета в парадном. В приемной щелкал костяшками счетов сухонький писарь. Он смерил презрительным взглядом поношенное пальто учителя, мазнул по моему лицу, но преграждать путь не рискнул — молча кивнул на массивную дубовую дверь.

Кабинет стряпчего подавлял. Тяжелые кресла темной кожи, уходящие под потолок стеллажи со сводами законов, необъятный стол. Каждая деталь здесь кричала о деньгах и безжалостной власти канцелярии.

Марк Давидович сидел за столом, быстро строча пером. Тучный, холеный мужчина с идеальным пробором. Он даже не поднял головы, заставляя нас топтаться на персидском ковре. Психологическая давилка.

Я бесшумно отступил в тень высокого книжного шкафа, предоставляя сцену директору.

Феофилактович шумно выдохнул, собирая в кулак мужество. Расправив узкие плечи, он шагнул к столу и выложил папку на зеленое сукно.

— Милостивый государь… — Голос учителя дрогнул, но он заставил себя продолжить. — Мы оказались в критическом положении. Управляющий приютом бежал, прихватив кассу. Сироты остались на грани голодной смерти. Я взял на себя смелость созвать экстренный педагогический совет…

Стряпчий отложил перо. Глубоко посаженные глаза хищника впились в побледневшего просителя. Законник брезгливо подцепил двумя пальцами на «Протокол экстренного педагогического совета».

Внимательно его прочитал, по хмыкал, а после начал изучать и другие документы в папке. Директор же начал описывать сложившуюся ситуацию.

Как только Марк Давидович закончил, он поднял взгляд на Владимира Феофилактовича.

— Скажите, голубчик, — голос законника обволакивал бархатом, но резал по живому, — вы в Сибирь пешком пойти изволите или по этапу, в кандалах?

Директор поперхнулся воздухом:

— П-простите? Мы спасали детей… Управляющий сбежал, касса пуста!

— Вы совершили акт самочиния. — Марк Давидович отшвырнул бумагу на стол. — По законам империи ваш совет не имеет никакой силы над недвижимостью покойного князя Шаховского. Здание де-факто — выморочное имущество. Когда нагрянут к вам с проверкой вновь, этот протокол послужит прямым доказательством вашего самоуправства. Вас — под суд. Приют — опечатать. Сирот — по казенным богадельням.

Феофилактович сник, разом постарев лет на десять.

— Но у нас готов план! Мастерские… Мы намерены работать! — Дрожащей рукой он пододвинул к юристу план реорганизации.

Стряпчий скользнул по листам равнодушным взглядом.

— Идея с артелями хороша. Модно. Но как вы объясните приток капитала? На какие шиши?

Пора. Я шагнул из тени и молча положил поверх исписанных листов пухлую пачку ассигнаций. С рублей.

Законник осекся. Перевел взгляд с банкнот на мое тощее, пацанское лицо, затем снова впился в деньги.

— Анонимные пожертвования, — ровно произнес я. — Завели шнуровую книгу. Станем вписывать благотворителей инкогнито.

Марк Давидович откинулся на спинку кресла. Коротко, лающе рассмеялся.

— Юноша. Я не знаю, от куда у вас деньги, и знать не желаю. Но если оскандалившийся приют вдруг начнет фиксировать в казенных книгах сотни рублей прихода от анонимов, к вам завтра же пожалует пристав. В обнимку с сыскной полицией. Это шито нитками, при чем гнилыми.

Я сцепил зубы. Схема дала трещину. Имперская бюрократия оказалась куда зубастее, чем я рассчитывал.

— Выхода нет? — Я вперил взгляд в стряпчего. — Нас сожрут?

— Сожрут, — с видимым удовольствием кивнул юрист. Сложив пухлые пальцы домиком, он начал чеканить: — Юридически вы — пустое место. У вас нет лица, представляющего власть. Вы обезглавлены. Чтобы мне подать прошение об опеке, потребуются месяцы. Есть ли у вас столько времени?

Мы висели над пропастью. Требовалась легальная, непробиваемая крыша. Статусный человек с правом подписи. Купец Прянишников? Доктор Зембицкий? Не тот калибр.

Память услужливо подкинула обрывок разговора, подслушанного на чердаке:«…А Анну Францевну скомпрометировал, оставил у разбитого корыта…»

Главная попечительница! Брошенная Мироном, растоптанная светом, но… юридически живая. Облеченная властью.

Я резко подался вперед, упираясь костяшками в полированное дерево столешницы.

— Марк Давидович. А что, если у нас появится лицо?

Стряпчий вопросительно изогнул бровь.

— Слушаю.

— Анна Францевна. Председатель попечительского совета. Она в городе. Никуда не сбегала.

Феофилактович охнул:

— Арсений, окстись! Она в жесточайшей меланхолии! Газетчики втоптали ее имя в грязь, Мирон обобрал до нитки. Она на порог нас не пустит!

Но я не сводил глаз со стряпчего. Скучающий взгляд юриста внезапно полыхнул хищным азартом. Он медленно подался навстречу.

— Мадам председатель… — проурчал Марк Давидович, пробуя идею на вкус. — Молодой человек, если вы приведете ко мне Анну Францевну и заставите ее поставить подпись… Это изменит все.

— Подробнее.

Стряпчий вскочил. Его откровенно распирало от красоты вырисовывающейся комбинации.

— Если она вступает в дело, генерал Зарубин зубы обломает! Никакого самочиния! Она — власть. Мы выбьем у него главный аргумент!

— А долги? Проигранные Мироном казенные векселя? — парировал я.

— Повесим на Мирона! — Юрист с размаху припечатал ладонью стол. — Составляем от ее имени заявление в полицию: «Управляющий обманом похитил печать и документы». Все! Долги заморожены, векселя признаются криминальными! А Анна Францевна превращается из соучастницы скандала в невинную жертву брачного афериста!

— А деньги? — Я кивнул на купюры на столе.

— Идеально! — Марк Давидович едва не зажмурился. — Никаких анонимов. Мы проведем эту сумму через шнуровые книги как ее личные пожертвования. Раскаявшаяся попечительница продает последние бриллианты, спасая сирот! Газеты захлебнутся от умиления. Общество вознесет ее на пьедестал. Мы слепим из нее святую!

— Боже милостивый, — прошептал Феофилактович, хватаясь за левую сторону груди. — Как вы заставите ее согласиться? Она нас ненавидит!

Я усмехнулся. Внутренний калькулятор уже свел дебет с кредитом.

— Она ненавидит не нас. Она ненавидит Мирона и свой публичный позор. Униженная женщина — это сила. Осталось только направить.

Марк Давидович посмотрел на меня. В его взгляде больше не было снисхождения. Длинные пальцы сгребли ассигнации, отправляя их в ящик стола.