Делец

— Пусть идет, — негромко произнес Зембицкий, чуть ослабляя хватку, но оставаясь в опасной близости. — Сразу после обхода мы с коллегой осмотрим этого… упрямца. Лично.

Процессия медленно двинулась дальше по коридору, направляясь к учебным классам. Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью.

Тудук-тудук-тудук .

Двери распахнулись, впуская комиссию в нашу швейную мастерскую. Здесь царило деловитое жужжание. Девочки в чистых платьях склонились над машинками Зингер, ловко пропуская под иглами отрезы ткани. Руководила процессом Варя.

Отец Философ благостно закивал, оглядывая светлую комнату.

— Богоугодный труд, — прогудел протоиерей. — В труде и смирении душа девичья очищается от скверны.

Влас Дорошевич тут же оказался рядом со швеями. Журналист с неподдельным интересом разглядывал блестящие механизмы.

— Позвольте полюбопытствовать, — обратился он к Варе, делая быструю пометку в блокноте. — Аппараты весьма мудреные, дорогие. Как же вы, юные барышни их освоили?

Варя сработала безупречно. Она скромно потупила взор, поправила выбившуюся из-под косынки прядь, но ответила грамотно и без запинки:

— Так мы по инструкции, барин. Читать обучены. Да и нужда заставит — и не такому выучишься, чтобы хлеб свой честно зарабатывать.

Дарья Ивановна Прянишникова всплеснула руками.

— Ах, какие умницы! — защебетала купчиха, умиленно разглядывая ровные строчки на ткани. — Федя, ты погляди, какая работа! Золотые ручки у сироток!

Но Зарубин не сдавался. Генерал, мрачнее тучи бродивший между столами, внезапно остановился и ухватил грубыми пальцами край разложенной ткани. Глаз у старого жандарма был наметан.

— А это что такое? — произнес он щурясь. — Сукно-то первосортное! Откуда такая роскошь?

Тудук… тудук…

Я заставил себя сделать полшага вперед.

— Наследие… прошлого управляющего, ваше превосходительство, — слова выходили хриплыми, с тяжелыми, рваными паузами. — От сбежавшего Мирона осталось. В кладовых нашли. Откуда он это взял… нам неведомо.

Я сглотнул слюну, и упрямо продолжил:

— Добру пропадать не дело. Вот девочки и шьют. Сошьем, продадим… а на выручку купим ткань попроще. И новые машинки.

Зарубин скрипнул зубами.

Все грехи и неучтенные богатства легко списывались на вороватого предшественника, которого уже и след простыл. Пойди найди и спроси.

Дарья Ивановна тем временем уже по-матерински гладила Варю по плечу.

— Я у вас партию рубах закажу! — безапелляционно заявила супруга купца. — Для приказчиков своих. И цену дам хорошую, не обижу!

Процессия уже собиралась покинуть помещение, когда отец Философ остановился.

— Труды девиц зело похвальны, — прогудел протоиерей, обращаясь к Владимиру Феофилактовичу. — А что же отроки? Праздность — мать всех пороков. Какому мужскому ремеслу сироты обучаются?

Директор суетливо поправил пенсне.

— Всенепременно, батюшка! Мы как раз думали об этом и пытались. Но пока ничего не вышло. Извольте осмотреть цокольный этаж, увидите все сами.

— В подвалы, значит? — оживился жандарм. — Ну, ведите, сударь. Поглядим, что вы там по темным углам прячете!

Генерал ринулся вперед, чеканя шаг.

Лестница в подвал показалась мне спуском в преисподнюю.

Тудук… тудук…

Ступени плыли перед глазами, сливаясь в грязное серое месиво.

В полумраке подвала комиссия наткнулась на остатки гальванической мастерской.

Зарубин, радостно встрепенулся. Старый жандарм почуял кровь.

— Ага! — торжествующе взревел генерал, тыча тростью в пустой чан. — Бомбы делали⁈ Революционеров растите, сударыня⁈ Химия, провода! Никак покушение готовили!

Анна Францевна напряглась.

И тут на сцену вышел Владимир Феофилактович с нашими заготовками.

— Что вы говорите, ваше превосходительство! Какие бомбы? — возмущенно и с достоинством отчеканил учитель, гневно поправляя пенсне. — Исключительно ремесленное обучение по закону! Желали открыть гальваническую мастерскую. Но как только я вник в процесс, то лично его остановил. Яды, вредные испарения! Дети могут отравиться!

Директор сделал паузу, обводя суровым взглядом комиссию.

— Весны ждем. Построим отдельную мастерскую во дворе, по всем правилам. И работать сироты будут исключительно под присмотром квалифицированного мастера. Здоровье воспитанников превыше всего!

Тудук… тудук… тудук…

Легкие горели огнем.

— Анна Францевна… святая женщина, — прохрипел я. Дыхание со свистом вырывалось из груди. — Столько планов… На днях мастера лудильщика… Нашли. Уговариваем к нам прийти. Мастерскую сделать…

Я сглотнул.

Пресса тут же придвинулась ближе.

— А летом… дачу арендуем. Чтобы сиротам… и такой труд показать. Как сложно растить. Скотина, огород… на свежем воздухе. Чтобы честными людьми выросли.

Чехов глубоко и уважительно кивнул. Дорошевич что-то черкнул в блокноте.

В коридоре нас уже дожидалась вышедшая из кабинета канцелярская бригада.

Константин выглядел так, словно его только что сняли с креста. Лицо его приобрело землистый оттенок, правый глаз отбивал чечетку, а пальцы, вцепившиеся в лацканы пиджака, были перемазаны чернилами. Но за его спиной непоколебимой скалой возвышалась надзирательница Анна Петровна.

Пристав, педантично протерев стеклышки пенсне, вытянулся перед председателем комиссии.

— Докладываю, ваше превосходительство. Отчетность в порядке.

— Проведите полную проверку имущества! Откройте каждый сундук! — глянул на него генерал.

Пристав виновато развел руками, но в его глазах мелькнуло мстительное удовольствие.

— Никак невозможно-с. Для полной описи и изъятия требуется официальное разрешение или по суду. А ваших полномочий… лица, пребывающего в почетной отставке… для столь радикальных мер, увы, недостаточно.

Генерал скрипнул зубами. Бюрократическая машина, которую он сам же и натравил на приют, равнодушно переехала его собственные амбиции.

Проверка потянулась дальше.

Тудук… тудук…

Я переставлял ноги на упрямстве.

В заброшенной молельне было пыльно и неуютно. Отец Философ недовольно покачал головой, оглядываясь.

— Негоже, — строго произнес протоиерей. — Дом без молитвы — что тело без души. Но видя ваши истинно христианские дела… прощаю сие упущение. На днях же подыщу вам толкового батюшку. Наведет здесь порядок.

Делегация вернулась обратно в вестибюль.

— Ждите разгромную для некоторых чинуш статью через три дня. И триумфальную для вашего заведения, — пожимая руку Владимиру Феофилактовичу, уверенно заявил Дорошевич.

Чехов молча, но невероятно уважительно кивнул мне на прощание.

— Завтра же обоз с мукой и крупой пришлю! — громогласно пообещал купец Прянишников, уводя свою расчувствовавшуюся супругу к каретам. — И сукна нормального для девчат!

Зарубин не прощался. Генерал молча, тяжело ступая, вышел за порог. Его спина казалась сгорбленной, а свита спешила убраться следом.

Двери с тяжелым стуком закрылись.

В холле остались только свои. И доктор Зембицкий, который, как и обещал, никуда не ушел.

Я сделал тяжелый, судорожный выдох. Воздух со свистом покинул легкие, и вместе с ним ушли последние крохи сил.

Анна Францевна медленно повернулась ко мне. С лица тайной советницы слетела маска елейной попечительницы. Глаза сузились.

— А вот теперь, молодой человек, — процедила она, чеканя каждый слог, — мы с вами поговорим предельно серьез…

Тудук…

Колени окончательно подогнулись. Ноги отказались держать вес тела. И пол полетел прямо в лицо.

Последнее, что успел выхватить разум перед тем, как погрузиться в темноту — как Анна Францевна испуганно ахнула, а Зембицкий бросился ко мне.