Делец

Глава 24

Глава 24

Глава 24

Тудук-тудук-тудук, — сердце отбивало оглушительный марш.

Воздух внезапно стал густым, я попытался сглотнуть, и едва смог протолкнуть воздух в легкие. Дышать было тяжело.

— Я же говорил! — торжествующий рев Зарубина резанул по ушам. Генерал едва не пустился в пляс от восторга. — Подлог! Кругом ложь! Ни одному слову верить нельзя! Наказать мерзавца!

Старый жандарм победно взмахнул тростью.

Но впереди выросла изящная фигура в темном платье. Анна Францевна не знала правды. Однако карать своих она могла только сама.

— Это мой воспитанник! — рявкнула вдова ледяным тоном. — И как его воспитывать — я сама разберусь! Если виноват — накажу так, как вам, генерал, и не снилось. Но трогать его я вам не позволю!

Тудук-тудук-тудук.

Колени предательски задрожали, грозя подогнуться прямо сейчас. Я попытался разлепить губы, чтобы выдать хоть какую-то связную отговорку, но язык отказался повиноваться. Из горла вырвался лишь сиплый, жалкий выдох.

Разрастающийся скандал прервал глухой удар.

Отец Орнатский ударил ногой по половице и шагнул вперед, нависая надо мной.

— Ложь — от лукавого, — прогремел священник, легко перекрывая гвалт. — Говори правду, чадо. Без утайки. Как было дело?

Дарья Ивановна Прянишникова испуганно ахнула, намертво вцепившись в рукав мужа. Сам купец нахмурился.

Акулы пера замерли. Влас Дорошевич и Антон Чехов даже перестали дышать.

Сердце отбивало глухой, болезненный ритм:тудук-тудук-тудук .

Дышать приходилось через раз.

— Шел от вас, Анна Францевна, — хрипло начал я, глядя прямо на вдову. Сил на эмоции не осталось. — Вышел. Метель стеной, извозчиков нет. Конки нет. Пошел пешком. На мосту через Фонтанку баба стояла. С кульком. Она и швырнула сверток вниз, прямо за перила. А в полете — плач. Я за ним, под мост. Там на снегу и…

Извозчик не выдержал. Простодушный мужик рванул на груди ворот тулупа и горячо, со слезой в голосе перебил меня:

— Истинный крест, господа! Он же считай в одной рубахе ко мне в сани запрыгнул! Пальтишком своим ребеночка укутал, чтоб не померзло и не померло дитё! Сам синий весь был, колотился! Думал, не довезу, помрет мальчонка прям у меня!

Зарубин понял, что все идет не туда.

— А почему в околоток не сдал⁈ — брызгая слюной, взревел генерал на весь коридор. — Зачем подлог в казенных бумагах устроили, мерзавцы⁈

Тудук… тудук…

Серые пятна перед глазами слились в сплошное мутное пятно. Пришлось намертво вцепиться в дверной косяк, чтобы не рухнуть под ноги комиссии.

— Какой околоток в такую пургу? — Я выплюнул эти слова со злостью. — Я дороги не видел, спросить не у кого. Притащил домой. В приют. Куда же еще? Нюрка тут, выкормила. Спасла. А в бумаги вписали, потому что смотр на носу. Я за нее в ответе. Куда ее теперь, такую маленькую?

Генерал готов был разразиться новой тирадой, но тут выступил Зембицкий.

Хирург сделал уверенный шаг вперед, плечом оттесняя председателя комиссии.

— Юноша еле на ногах стоит. Сами поглядите: мертвенная бледность, ледяная испарина, глаза красные. Он хрипит, а не говорит. Сложнейшее переохлаждение. Это абсолютное чудо, что он вообще жив остался, — холодно осадил его доктор.

Слова врача вбили последний гвоздь в гроб обвинений и крышка захлопнулась.

В наступившей звенящей тишине Антон Павлович медленно стянул с переносицы пенсне. Писатель, повидавший на своем веку немало человеческой грязи и боли, смотрел на меня со смесью глубокого уважения.

— Мальчишка замерзает насмерть ради брошенной души, — вполголоса, но так, чтобы услышали все, произнес Дорошевич. — Пока чиновники рыщут в казенных бумагах, чтобы его выгнать из приюта.

Журналист бросил на Зарубина уничтожающий взгляд. Это был даже не разгром. Это был готовый заголовок передовицы.

Дарья Ивановна Прянишникова громко всхлипнула и принялась промокать глаза кружевным платком, растроганная историей. Федор Пантелеич угрюмо сопел, поддерживая жену под локоть, и уже смотрел на генерала как на врага народа.

Отец Философ Орнатский, расправив широкие плечи, торжественно поднял руку.

— Истинно христианский подвиг, — раскатисто провозгласил священник, осеняя меня крестным знамением. — Бог всё видит, чадо. И дела твои праведные вознаградит.

Старый жандарм скривился, понимая: любой наезд на приют или лично на меня прямо сейчас выставит его бесчеловечным чудовищем.

На фоне этого, извозчик суетливо переступил с ноги на ногу. Осознав, что влез в какие-то высокие господские разборки, окончательно стушевался. Он судорожно скомкал свою шапку и виновато попятился к дверям.

— Не вовремя я, да? — пробормотал он, кланяясь. — Вы уж простите Христа ради, не признал… Пойду-ка я, пожалуй, господа хорошие…

Он развернулся.

Тудук…

Я всё же заставил себя разлепить непослушные губы. Слишком многое этот мужик для меня сделал, чтобы просто так дать ему уйти.

— Стой… — прохрипел я, превозмогая накатившую слабость.

Извозчик замер и обернулся.

— Как… как звать-то тебя, дядька? — язык заплетался, слова выходили смазанными, пьяными. — Заходи, проведать-то. И где… где найти? Я ж тебе за проезд… так и не отдал…

Мужик растерянно заморгал, а потом вдруг тепло, по-отечески улыбнулся.

— Степан я, барин. Степан с Песков… А долг-то… да какой там долг, Господь с тобой. Живи главное…

Тудук…

Я пошатнулся.

— Держать строй, юноша, — негромко скомандовал над ухом Зембицкий, поддерживая меня.

Анна Францевна, мгновенно выступила вперед. Лицо тайной советницы выражало идеальный баланс строгой добродетели и материнского всепрощения.

— Какое безрассудство, — покачала головой вдова, хотя в ее глазах плясали торжествующие искры. — Владимир Феофилактович, немедленно внесите девочку в списки. Я прослежу за ее судьбой и, возможно, позже переведу в личные воспитанницы.

Затем она повернулась ко мне.

— Но ваш поступок не отменяет того факта, что вы бессовестно солгали мне. За самоуправство и обман назначаю вам наказание, Арсений. Неделя без сладкого.

У меня едва не вырвался истерический смешок, но горло выдало лишь хрип. Страшная кара.

— Сладкого⁈ — Зарубин аж поперхнулся воздухом, багровея от бессильной ярости. Старый жандарм с силой ударил тростью в пол. — Выпороть мерзавца на конюшне! До кровавых соплей вот стоящее наказание для сопливца! Бумаги еще не проверили, они всё покажут!

— Уймите гордыню, генерал! — грохнул в ответ бас отца Орнатского.

Священник навис надо мной. Его взгляд был тяжелым.

— Спасение невинной души — высшее благо и христианский долг, — веско произнес протоиерей. — За сие деяние Господь простит тебе многое, чадо. Но ложь остается ложью, даже во спасение. Накладываю на тебя епитимью: десять дней кряду, утром и вечером, читать Отче наш. Без утайки и с чистым сердцем. Понял ли?

Я медленно кивнул.

— Ему в постель надо, — вдруг вмешался Чехов, с тревогой вглядываясь в мое бледное лицо. Писатель обернулся к директору. — Юноша сейчас упадет. Распорядитесь отвести его в лазарет.

Тудук… тудук… Ноги действительно казались ватными, а язык едва ворочался во рту, но отступать было нельзя. Если я сейчас уйду, Зарубин отыграется на директоре или найдет какой способ докопаться.

— Никак нет, — мой язык заплетался, выдавая смазанную речь, но я упрямо вздернул подбородок. — Нормально… себя чувствую. Ваше превосходительство, осмотр еще не закончен. Там дальше… учебные классы.

Зембицкий, всё еще поддерживающий меня за локоть, скептически хмыкнул. Доктор переглянулся со стоящим чуть поодаль городовым врачом из свиты комиссии.