Фронтир

Глава 9 Пеленки против торпед

В которой Главный герой обнаруживает, что доклад разведки — вещь хорошая, но бесполезная, если у противника есть двенадцать причин думать иначе; Изя Рабинович пытается отбиться от торпед подручными средствами, Везунчик демонстрирует не самые мирные таланты, а исход сражения решает вовсе не военная хитрость, а нечто, что описалось прямо на глазах у изумлённой публики.

Информация, доведённая до меня Зеей — а судя по тому, с какой скоростью посерело лицо Изи, продублированная и в его сторону, поскольку временные полномочия начальника обороны предполагали, по идее, всю полноту осведомлённости, — была, безусловно, интересной. Причём не в том обывательском смысле, в каком интересна сплетня за утренним кофе, а в том специфическом смысле, в каком интересна новость о собственной кремации, назначенной на без пятнадцати шесть. Информация эта, безусловно, представляла определённую стратегическую ценность. Жаль только, что стратегическая ценность и оперативная полезность — это, как показывает практика, две вещи, находящиеся друг с другом примерно в таких же отношениях, в каких мемуары полководца соотносятся с самим сражением. Одно пишется потом, спокойно, с чашкой чая. Второе происходит прямо сейчас, и чаю никто предложить не успевает.

А сейчас на висящей прямо в воздухе, безо всякой опоры, полупрозрачной панели дополнительной реальности — том самом интерфейсе, к которому Везунчик приучил нас за считанные недели полёта настолько, что я иногда всерьёз подозревал, не является ли эта штука прямым потомком старого доброго Статуса, только пропущенным через фильтр приличной корабельной цивилизации, — мерно, с той бесстрастной методичностью, что свойственна только неодушевлённым предметам и бухгалтерам, отсчитывались секунды. Шесть минут двенадцать секунд. Именно столько, если верить показаниям, оставалось до того момента, когда Везунчик вместе со всем содержимым — то есть, если называть вещи своими именами, вместе со мной — должен был превратиться в идеально круглый шар раскалённой плазмы. Со стороны, наверное, это выглядело бы даже красиво. Жаль, полюбоваться было бы некому.

Изя, надо отдать ему должное, не стал тратить и без того куцый запас драгоценных секунд на философские изыскания по поводу того, чем чревато превращение в плазму для бессмертной души командующего космическими силами ООН в отставке. Вместо этого он немедленно приступил к исполнению прямых должностных обязанностей, а именно к отражению ракетной атаки, попутно озвучив своё намерение через систему экстренного оповещения таким хорошо поставленным командным голосом, что я на мгновение снова увидел перед собой не молодого еврея из Одессы, а сурового генерала, привыкшего командовать эвакуацией целых планет.

— Выполняю антиторпедный манёвр, — объявил он на весь корабль тоном, которым обычно сообщают о начале профилактического ремонта лифта.

Подозреваю, что подобная манера — озвучивать свои действия вслух, да ещё казённым языком, — прописана в каком-то давно позабытом уставе исключительно с одной целью: чтобы при последующем разборе полётов, если таковой вообще состоится (а он, замечу, состоится только при благоприятном исходе, что несколько обесценивает саму идею разбора), было предельно ясно, кого хвалить, а кого показательно разжаловать в рядовые уборщики гальюнов. Хотя, положа руку на сердце, награда или наказание в подобных структурах крайне редко коррелируют с реальной эффективностью принятых решений. Гораздо чаще они определяются высшими соображениями, весьма отдалённо связанными с самим инцидентом. Но это я уже отвлёкся, что для меня, впрочем, совершенно типично в минуты смертельной опасности — организм таким образом, видимо, пытается меня успокоить, подсовывая под руку какую-нибудь отвлечённую мысль вместо того, чтобы дать мне спокойно и продуктивно впасть в панику.

Результат маневра превзошёл самые смелые мои ожидания, причём далеко не в лучшую сторону с точки зрения комфорта присутствующих. Везунчик буквально прыгнул в сторону на добрых полкилометра. И это, замечу, меньше всего напоминало рывок, пусть даже ускоренный сверх всякой разумной меры. Скорее это было похоже на самый настоящий телепортационный скачок — корабль просто исчез из одной точки пространства и мгновенно материализовался в другой, будто кто-то щёлкнул невидимым тумблером. Не подозревал, что наш Везунчик умеет вытворять подобные фокусы. К тому же, будь этот манёвр хоть чем-то похож на обычное перемещение, ускорение, необходимое для преодоления полукилометра за долю секунды, неминуемо размазало бы всё живое, не упакованное заблаговременно в защитные спальные капсулы и боевые ложементы, тонким слоем по переборкам. Вместо этого пассажиров рубки — а именно Кешу, Гоги, Джона, Кеито и Нику, наблюдавших за развитием событий с тем особым нездоровым любопытством, с каким зрители в цирке смотрят на канатоходца, гадая, сорвётся тот или нет, — всего лишь смело к одной из переборок скопом, будто кто-то щедрой рукой смахнул со стола игрушечных солдатиков. В худшем случае, прикинул я, каждый из присутствующих обзаведётся парой свежих синяков и существенно подпорченной самооценкой. Не самая страшная цена за жизнь, надо признать.

Зея к этому моменту благополучно расположилась у меня в ногах, возле ложемента, свернувшись с той расслабленной грацией, которая совершенно не вязалась ни с монстром-землеройкой, ни с бронированным чудищем, каким она была когда-то на Терре. На манёвр она никак не отреагировала — как будто корабль и не думал никуда прыгать. Ну разумеется. С другой стороны, подумал я, вполне возможно, что дело вовсе не в телепортации как таковой, а в некоем поле защиты от перегрузок, работающем строго внутри корабля. Вопрос, безусловно, интереснейший и достойный самого пристального изучения — при одном непременном условии, что изучать его придётся живым, а не в виде облака ионизированной плазмы, годной разве что на то, чтобы украсить своим свечением ближайшую орбитальную станцию.