Там леший бродит

21. Мне больно видеть белый свет

Стоило мне подлететь к Чёрному лесу, как в небо тут же поднялась стая измененных скверной птиц. Столь же отвратные и безумные, как и в первую нашу встречу, они принялись оглашать округу безумными воплями, а в их спутанных и изуродованных хворью мыслях выделялись лишь три основных: «смерть», «чужак» и «прочь».

Мне хотелось прекратить страдания этих несчастных существ, но сейчас помочь им не представлялось возможным. Они не хотят никого слушать, а жаждут лишь крови, и защитить то, что сокрыто в этом мрачном месте. Я для них враг, а не помощник.

Но сражаться нам было ни к чему. У меня имелся иной план. Захлопав крыльями. Я стал набирать высоту, увлекая отравленных скверной преследовательниц за собой. Ослепленные ненавистью, они послушно ринулись за мной. Но, стоило им подобраться ближе, как я обернулся соколом-сапсаном и, сложив крылья, камнем бросился вниз.

Вороны попытались догнать меня, но их природная физиология и распухшие от скверны тела не позволяли им соперничать с самой быстрой птицей в мире. Сапсан, высший хищник, в пикирующем полете способен развивать скорость более трех сотен километров в час, и конкурентов в природе у него не имелось.

Чёрный лес стремительно приближался. Острое зрение сокола выхватывало из общей буро-нефтяной массы отдельные уродливые деревья и извивающиеся где-то под низко стелящимся туманом корни. Они напоминали уродливых склизких змей. Вот только леший даже с гадюкой может найти общий язык, но не со скверной. Стоило мне снизиться, как уродливые лапы узловатых ветвей поднялись вверх, в тщетных попытках сбить проворную птицу.

Всё больше оскверненных зверей и птиц устремлялись в погоню за мной. Они точно как-то общались, потому что пытались действовать на упреждение, выскакивая на меня из тумана и засад. И у них рано или поздно, но точно что-то получится. Мне следовало убираться отсюда подобру-поздорову. Но я не мог уйти ни с чем.

Мечась над уродливым лесом, я всматривался в его заросли, стараясь увидеть хоть что-нибудь, кроме отвратительной и гротескной карикатуры на живую природу. Вся моя суть испытывала отвращение от этого противоестественного места. Но все попытки оказались тщетны — чем глубже я пролетал на территорию Чёрного леса, тем больше он сопротивлялся и стремился покончить со мной. Вскоре в небо поднялись изуродованные беркуты и кречеты. По мере того, как я уставал, они могли представлять серьезную опасность.

— Уходи, — раздался в моем сознании голос. Вопреки обрывочным кровожадным мыслям обитателей Чёрного леса, он звучал беззлобно, а скорее умоляюще. — Иначе сгинешь, как и я.

— Кто ты? — спросил я, пытаясь отыскать говорящего среди бесконечного переплетения ветвей и корней.

— Уже никто, — ответил все тот же голос. — Но раньше был тем, кем стал ты.

На меня будто ушат ледяной воды выплеснули. Я замешкался, и упавший сверху беркут едва не вонзил в меня свои когти. Лишь в последний момент мне удалось разминуться со смертью на считанные мгновения.

— Белояр?

— Теперь это не моё имя.

— А какое твоё?

— У нас его нет, — в голосе бывшего Белояра сквозила непередаваемая и нечеловеческая тоска. — Уходи, или потеряешь и имя, и себя. А лесу нельзя без лешего…

— Этому тоже?

— Любому.

— Тогда…

— Прочь! — взревел вдруг бывший Белояр, но теперь уже в его голосе звучало с дюжину других. Какие-то были печальны, а какие-то бесились от ярости.

— Белояр! — позвал я. — Белояр!

Но леший не ответил. Вместо этого Чёрный лес загудел, его ветви затряслись, будто в предсмертных судорогах, и над ними начала закручиваться воронка из гнилых листьев. Она росла, все больше напоминая настоящий смерч. Он без разбору всасывал в себя отравленных скверной зверей и птиц. Их мысли обрывались где-то внутри безостановочной кружащейся чёрной листвы.

Разрастающийся смерч двинулся в мою сторону. Потоки ветра изменились, и теперь не помогали мне, а мешали. Я понял, что сейчас промедление подобно смерти, и, что было сил, полетел к ближайшей опушке.

Посланники Чёрного леса почти настигли меня, когда под крылом исчезла бурая жижа и появилась серебристая гладь воды. В спину мне неслись яростные вопли ворон и гортанный рёв неизвестно кого, но всё это осталось позади. Пролетев ещё немного, я миновал реку, добрался до соседнего с Чёрным леса, после чего почти упал на первую же попавшуюся полянку абсолютно без сил.

Не знаю, сколько приходил бы в себя, если бы не связь с природой. Даже чужой лес поддерживал и питал лешего. Его сила поднималась от корней вековых деревьев, пронизывала землю, и плотной травой касалась моего тела. С каждым вдохом моё сердце билось всё ровнее, в голове прояснялось, а в мышцы возвращалась былая бодрость.

Некоторое время полежав на сырой земле и посмотрев на чистое небо, я сел и огляделся. Лес, почти такой же, как и мой, но чем-то неуловимо отличавшийся. Обычный человек точно не увидел бы ничего такого, но я быстро понял, что не так. Птицы пели тихо, словно боялись кого-то разбудить. Звери ступали осторожно и не подходили к опушке, граничившей с рекой, разделявшей два леса. В шелесте листвы слышалась тревога, а ветер, когда дул с Чёрного леса, нёс не свежесть, а запах сырости, затхлости и разложения. Сладковатый и противный, он неприятно щекотал ноздри, заставляя меня то и дело недовольно фыркать, словно старый ворчливый медведь, которому после спячки всё не так.

Слушая лес и его обитателей, я вдруг ощутил на затылке чей-то пытливый и внимательный взгляд. Потревоженные недавними преследователями нервы подвели, и я резко развернулся, одновременно превращаясь в огромного медведя и ища глазами незримого врага.

Но врага не было. Лишь крохотная мышь проворно юркнула под камень. По опыту я знал, что все лесные обитатели точно прыснули в стороны в тот самый миг, когда я свалился на поляну. И мышь бы пришла посмотреть что к чему точно не в числе первых. Эти грызуны скорее пугливы, чем любопытны.

— Кто ты? — спросил я, но вопрос остался без ответа.

Моя лапа аккуратно сгребла камень в сторону как раз в тот момент, когда из земли торчал лишь короткий хвост. И принадлежал он точно не мыши, а кроту. Но я ведь был уверен, что видел именно мышь.

— Погоди! — лапа медведя стала человеческой рукой, но пальцы сомкнулись на пустоте — пушистый землекоп уже был таков.