Страница 70 из 74
Зрелище было душераздирающее. Грязная роба, руки в мозолях (опять слызывать придется), волосы цвета «прощай, салон». Пахло от неё цементом, металлической пылью и густым, наваристым страхом.
Страх, кстати, пах аппетитно. Но жрать её я не собирался. Хорошими инженерами не разбрасываются.
— Господин Волков, я… — она сглотнула. — По поводу западного крыла. Арматура на третьем ярусе… я согнула её под сорок градусов вместо сорока пяти. Демид сказал, что несущая способность в норме, но я понимаю, что отклонение от проекта — это… это…
— Это что? — лениво поинтересовался я.
— … повод для наказания, — прошептала она и втянула голову в плечи окончательно. Ещё чуть-чуть и сложится в оригами.
У камина хрипло хмыкнул дед Корней. Он полировал свой рунный дробовик — занятие, которому он посвящал часа четыре в день, отчего дробовик блестел ярче, чем совесть налогового инспектора.
— В моё время за пять градусов расстреливали, — сообщил дед с явным удовольствием. — Правда, в моё время и арматуру гнули ломом, а не соплями.
— Дед, не помогаешь, — вздохнул я.
— А я и не напрашивался.
Я перевёл взгляд обратно на Лизу. Она ждала приговора. Пять градусов арматуры, и девочка реально готовилась к когтям. Вот что аристократическое воспитание с людьми делает: дома её пороли за неправильную вилку, у меня она ждёт порки за правильный, в общем-то, изгиб.
Или это я её так сильно зашугал? Да нет, глупости. Я ж добрый.
Я выдержал паузу. Потом щелчком отправил зубочистку в камин.
— Голубева. Давай по фактам. Форт стоит. Демид не сдох от истощения, хотя очень старался. А ты, внимание, не слиняла, хотя за неделю у тебя было минимум четыре окна, когда я был занят, а барьер коротнул, как логика твоего папаши.
Она моргнула. Мозг пленницы отчаянно пытался найти в моих словах подвох.
— Я… не понимаю.
— Перевожу с альфьего на аристократический. Статус «пленная дворняжка» с тебя снят. С этого дня ты младший инженер Стаи и кандидатка в жены. Свободное перемещение по Логову, доступ к мастерским, место за общим столом… хотя ты и так этим пользуешься. За барьер ни ногой, но это не тюрьма, это… кхм… техника безопасности, ага.
Она выдохнула. Плечи опустились сантиметров на пять, и я буквально услышал, как разжимается пружина, на которой она жила последние недели.
— Спасибо… Альфа, — сказала она тихо. Заметьте, не «господин Волков». Учится.
— Не благодари. К кадрам надо помягше, — Я спустил ноги со стола и подался вперёд, принюхиваясь. — А вот теперь неприятное. Есть у тебя проблемы с Ядром, Голубева. Трещины по контуру, каналы сухие, как отчёт о доходах Арсеньева. Врожденный недуг. Не такой серьезный, как у Лужицы, но всё равно ничего хорошего. Ты последние два дня строила на чистой злости и кофе.
Она вздрогнула:
— Я справлялась…
— Ты дохла стоя. Это разные вещи. — Я поцокал языком. — Инженер с сухим баком — роскошь, которую Стая себе позволить не может. Ты мне нужна бодрая и здоровая, а героический обморок оставь комнатным пуделям.
Я суну руку в ящик и выложил на стол слиток.
Реликтовый металл. Тёмно-серый, с прожилками, пульсирующий густой маной, как кусок мрамора, в который запихнули грозу. Диана стырила его с аукциона Медведевых вместе с парой канделябров и, кажется, чьей-то репутацией.
Реакция Лизы меня порадовала. Профессиональный интерес снёс страх, как паводок плотину. Она шагнула вперёд — сама, без приказа! — глаза расширились, дыхание сбилось.
— Это… это же звёздное железо Медведевых, — прошептала она с интонацией, с которой люди обычно говорят «это же настоящий единорог». — Из него куют клинки для глав кланов. Отец… отец за всю жизнь получил от них только стружку. Из которой за много лет выплавил один меч…
— Стружку, — повторил я. — Прелестно. А у меня это рядовой стройматериал.
Она посмотрела на меня как на святотатца. Обожаю этот взгляд.
— Слушай условия, инженер. Это твой аванс, честно заработанный. Но пойдёт он не на изящные дуэльные шпильки и не в рамочку на стену. Часть уйдет в фундамент особняка. Часть волью тебе в Ядро. Металл должен работать, а не лежать. Всё, что лежит без дела, я рано или поздно съедаю. Спроси у канделябров Медведевых.
— В Ядро?.. — она побледнела. — Но моё Ядро не выдержит такую плотность маны, каналы порвёт, это же…
— Выдержит. Потому что заливать буду я. Сядь.
Она опустилась в кресло с обреченностью человека, садящегося на электрический стул. Зажмурилась. Видимо, вспомнила, как я ей раны заживлял. Метод у меня, признаю, специфический, волчий.
Зато рабочий.
Я сжал слиток. Призрачные Когти вспороли оболочку, металл зашипел, отдавая сырую мощь. Воздух в кабинете сгустился, свет померк, в потоках маны заискрилась металлическая пыль, кружась медленными серебряными вихрями.
Дед Корней демонстративно отъехал на коляске подальше и накрыл дробовик тряпочкой. Дробовик он берёг больше, чем себя.
— Не дёргайся, — сказал я и приложил ладонь с зависшей над ней маной прямо к её ключицам, к самому Ядру.
Она вскрикнула. Ожидаемо. Реликтовая мана врывалась в иссушенные каналы, как раскалённый свинец в пересохшее русло. Она инстинктивно рванулась, и я жёстко зафиксировал её плечо второй рукой.
— Терпи и втягивай, — приказал я. И добавил мягче, тем самым тоном, которым успокаивают волчат в первую грозу: — Дыши, Голубева. Это сделает тебя сильнее и крепче.
— Б-больно…
— Знаю. Без боли рост невозможен. Втягивай. Не борись с ней, а глотай. Представь, что это самый дорогой ужин в твоей жизни. Потому что так оно и есть.
Она стиснула зубы и начала втягивать. Молодец, девочка. Каналы расширялись под давлением, трещины Ядра и каналов заливало реликтовым металлом, как швы хорошей сваркой.
По её венам побежали тонкие серебристые линии. От ключиц вниз, к запястьям, красиво, как схема на плате. Аура на глазах становилась плотной, звенящей.
Через десять минут всё закончилось. Лиза обмякла в кресле, дыша тяжело и часто. Я убрал ладонь, двумя пальцами проверил пульс на шее. Частит, но ровный. Зрачки реагируют. Ядро…
Ядро горело. Стальное, плотное, раза в три мощнее её былого запаса. Внутри неё теперь сидел маленький кусочек Бездны в металлической оправе — дикий и чертовски эффективный.
Самое главное, что ни одной трещины не осталось. Её Ядро стало прочным, как никогда.
— Жить будешь, — констатировал я. — Даже лучше, чем раньше.