Целитель для Его Величества

Глава 46

Элина не могла больше оставаться в этой комнате. Ни единой секунды.

Это было не просто желание уйти — это была физическая, животная необходимость, кричащая в каждой клеточке тела. Стены давили. Не метафорически, не образно — они смыкались вокруг неё, словно челюсти какого-то древнего, каменного зверя, решившего перемолоть её кости в пыль. Воздух стал спёртым и густым, настолько пропитанным её собственными слезами, солью отчаяния и терпким запахом страха, что каждый вдох напоминал попытку вдохнуть под толщей тёплой, мутной воды. Комната, ещё утром казавшаяся убежищем, теперь превратилась в склеп. В интимный, персональный ад, украшенный гобеленами и бархатом.

Она сидела на краю огромной кровати, сгорбившись, словно сломанная кукла, и сжимала в побелевших пальцах кожаный дневник сестры. Этот дневник был хуже яда. Хуже кинжала, вонзённого под рёбра. Каждая страница, исписанная летящим, изящным почерком Лианы, дышала превосходством. Но последние строки, которые Элина перечитала, наверное, раз двадцать, выжгли ей разум.

Она не хотела плакать. Слёзы — это проявление слабости, которое Лиана всегда презирала. Элина сцепила зубы, пытаясь запереть рвущийся из груди вой. Она не хотела представлять его и Лиану в саду под звёздами. Не хотела видеть мысленным взором, как его сильные, грубые ладони касаются её точеной талии, как его губы накрывают её рот.

Но проклятое воображение не подчинялось. Оно раз за разом рисовало одну и ту же картину: летняя ночь, треск цикад, серебристый свет луны, пробивающийся сквозь листву вековых дубов, и два силуэта, сплетённые в поцелуе, полном страсти и узнавания.

«Его поцелуй был тёплым. Мягким. Немного требовательным, но в то же время нежным. Я чувствовала, как его сердце бьётся в такт с моим. Дэмиан целовал меня так, будто я — единственный источник воды в бескрайней пустыне его жизни».

Эти слова, написанные аккуратным, самодовольным почерком, взорвались в мозгу Элины осколочной гранатой. Она сжала челюсти так сильно, что послышался отвратительный, влажный хруст височно-нижнечелюстного сустава, а зубы заныли от давления. Боль была отрезвляющей. Желанной. Она позволяла сместить фокус с душевной агонии на физическую.

— Прекрати, — прохрипела она в пустоту, и голос её прозвучал так надломленно и жалко, что она сама себя возненавидела за это. — Просто прекрати думать об этом, жалкая ты тварь.

Но сознание не слушалось. Оно было отравлено. Ревность — вот что это было за чувство. Не просто светлая печаль или тоска по несбыточному. Это была чёрная, концентрированная желчь, разъедающая внутренности. Ревность к той, кто сбежала, бросив его умирать. Ревность к той, кто была идеальна во всём: в магии, в стать, в умении подать себя, в праве первородства. Элина была лишь бледной тенью, дешёвой заменой, самозванкой, забравшейся на трон, который ей не принадлежал.

Она вскочила с кровати так резко, что перед глазами поплыли чёрные круги. Не помня себя, она подлетела к высокому, от пола до потолка, стрельчатому окну и рывком распахнула створки, едва не сорвав их с петель. В комнату ворвался поток живительного вечернего воздуха, но и он не принёс облегчения.

Дворцовый сад внизу был прекрасен до рези в глазах. Закатное солнце окрасило небо в тона запёкшейся крови и расплавленного золота. Лучи, пробиваясь сквозь ажурную листву, рисовали на ухоженных дорожках причудливые узоры. Аккуратные, подстриженные кусты самшита, мраморные статуи нимф, застывших в вечном танце, и хрустальные струи фонтанов, переливающиеся в закатном огне, — всё это было декорацией к чужому счастью. Там, внизу, была тишина. Безлюдная, идеальная, мёртвая тишина, нарушаемая лишь шорохом листвы да далёкой трелью одинокой малиновки.

Ей нужно было выйти. Немедленно. Бежать из этого каменного мешка, пока она не задохнулась окончательно.

Она должна была глотнуть воздуха, который ещё не пропитался запахом её позора. Должна была увидеть небо, которое не является лишь фоном для её страданий. Должна была убежать от себя самой — хотя бы на полчаса, пока этот ядовитый коктейль из ревности и самоуничижения не свёл её с ума.

Она даже не взглянула на себя в зеркало. Выскочив в коридор, Элина почти бежала, не разбирая дороги. Её мягкие туфли бесшумно скользили по холодным мраморным плитам, мимо шпалер с рыцарями, мимо безмолвных доспехов, мимо замерших, как статуи, гвардейцев. Она не видела их удивлённых взглядов. Она спасалась бегством от призрака сестры.

Сад принял её в свои объятия, но объятия эти показались ей ловушкой. Он оказался чудовищно, подавляюще огромным. Лабиринт из зелени, созданный не для успокоения, а для того, чтобы запутать, поглотить. Элина шла, утопая в ковре из сочной травы, чувствуя, как прохладный ветер, прилетевший с восточных гор, касается её пылающих щёк. Воздух здесь пах иначе — не пылью и отчаянием, а влажной землёй, сладким, приторным жасмином и чем-то терпким, похожим на хвою. Где-то слева журчал невидимый фонтан, его монотонная песня накладывалась на биение её собственного сердца.

Ветви старых грабов сплетались над её головой, создавая зелёные туннели, полные густых сумерек. Она не знала, куда идёт. Просто брела, не глядя по сторонам, полностью погружённая в свой внутренний ад, спотыкаясь о корни, но не замечая этого. Мир сузился до того самого образа: его губы на её губах.

Она думала о нём. О Дэмиане. О том, как он смотрел на неё сегодня утром, когда она меняла ему повязки. В его глазах, всё ещё затуманенных болью и остатками лихорадочного бреда, мелькнуло что-то похожее на чудо. Он смотрел на неё не как на целительницу, а как на что-то хрупкое и ценное. Он сказал, что её глаза — цвета летнего неба после грозы. И улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё подкосились колени и краска бросилась в лицо.

Но это всё было не ей. Не ей, уродине, неудачнице, «слабому дару». Это было адресовано образу Лианы. Той, кто сбежала в ночь, когда он корчился от боли, боясь испачкать свои белые ручки. Той, кто была лучше неё во всём — от длины ресниц до силы магического резерва. Он целовал в саду не Элину. Он даже не знал о её существовании. Он целовал будущее, которое рисовала ему Лиана, и это будущее было ложью.