Целитель для Его Величества

Глава 39

Она умылась ледяной водой из кувшина, и это было хорошо — правильно, бодряще. Холод прогнал остатки сна, стянул кожу, заставил кровь бежать быстрее. Она плескала воду в лицо снова и снова, пока щёки не загорелись, а мысли не прояснились. Потом пальцами — за неимением гребня — принялась распутывать волосы. Это было больно. Колтуны не поддавались, волосы рвались, оставались в пальцах, и она шипела сквозь зубы, но продолжала — методично, упрямо, с тем же остервенением, с каким вчера вгрызалась в проклятие короля. Самые большие узлы она распутала, остальное оставила как есть — заплела в простую косу, которая всё равно выглядела так, будто её жевали.

Надо было идти. Лечить короля.

Вчера она сделала почти невозможное. Остановила проклятие — не сняла, нет, это было бы чудом, а чудес не бывает, но отодвинула. Заставила чёрные нити отступить на день, может быть, на два. Дар выжег её почти досуха — она помнила, как потом дрожали руки, как кружилась голова, как мир плыл перед глазами, — но он справился. Сегодня нужно было закрепить результат. Если она не придёт, если не продолжит, если даст проклятию передышку — нити вернутся. Поползут дальше, глубже, злее. И вся её вчерашняя работа, вся его боль, весь её риск — всё пойдёт насмарку.

Она не могла этого допустить.

Не потому, что боялась казни — хотя и боялась, конечно, глупо было бы не бояться смерти, когда она дышала в затылок. А потому, что он поверил ей. Посмотрел ей в глаза — тогда, в тронном зале, когда топор уже был занесён, — и поверил. И эта вера стоила больше, чем её жалкая жизнь. Она не могла её не оправдать.

Элина взяла сумку с травами и бинтами — нашла её в шкафу, аккуратно сложенную, вместе с платьями, — и вышла из комнаты.

Коридоры дворца днём оказались ещё более величественными, чем ночью. Вчера, когда Дэмиан вёл её сюда, опираясь на костыль и на её плечо, всё было в полумраке — факелы чадили, тени метались по стенам, и мир казался зыбким, нереальным. Теперь же свет из высоких стрельчатых окон заливал каменные полы широкими золотыми пятнами, и в этих пятнах было всё видно — каждая трещинка в камне, каждая нить в гобеленах, каждая искра позолоты на рамах картин. Шёлк на стенах переливался — тёмно-красный, королевский, он менял оттенок в зависимости от угла зрения, становясь то алым, то бордовым, то почти чёрным. Гобелены с батальными сценами казались живыми — кони вставали на дыбы, мечи скрещивались, знамёна развевались на невидимом ветру.

Элина чувствовала себя чужой в этом мире роскоши. Как ворона, залетевшая в клетку с канарейками. Как сорняк, проросший посреди королевского розария. Её серое платье, её спутанные волосы, её исцарапанные руки — всё кричало о том, что она не отсюда. И стражники, стоявшие в карауле, провожали её взглядами — не враждебными, но изучающими. Они помнили вчерашнее. Они помнили, как король отменил казнь. И они не знали, как к этому относиться.

У дверей королевских покоев стояли двое. Те же, что вчера? Элина не запомнила лиц — вчера всё было как в тумане. Но они пропустили её без вопросов, только один кивнул — коротко, уважительно. Должно быть, получили приказ. Должно быть, король распорядился. Должно быть, он знал, что она придёт.

Эта мысль — что он ждал её — заставила сердце сжаться. Она толкнула дверь и вошла.

В королевских покоях было тепло и тихо. Камин почти прогорел — угли ещё тлели в золе, отбрасывая слабое красноватое свечение, — но основное тепло уже ушло, растворилось в камне и гобеленах. Шторы на окнах были задёрнуты не до конца, и солнечный свет пробивался сквозь них смягчённым, золотистым, почти медовым. В воздухе пахло дымом, сушёными травами и — едва уловимо — кожей.

Дэмиан уже не спал.

Он сидел в кресле у камина — том самом кресле с высокой спинкой и стёртой обивкой, в котором она вчера грелась, пока он отдавал приказы слугам. Том самом кресле, которое казалось единственным предметом в этой комнате, помнившим не только парадную роскошь, но и простое человеческое тепло. Он сидел, вытянув больную ногу вперёд, и смотрел на тлеющие угли. Огонь, даже умирающий, отражался в его глазах, делая их почти золотыми.

Он был одет. Тёмно-синяя рубашка — не та, вчерашняя, пропитанная кровью, а новая, из дорогого сукна, — чёрные штаны, заправленные в сапоги. Сапоги, значит, уже смог надеть. Значит, боль отступила достаточно, чтобы двигаться. Волосы — чёрные, густые, — были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и резкую линию скул. Лицо выбрито — ни намёка на вчерашнюю щетину, делавшую его похожим на разбойника. Теперь он снова был королём. Но глаза — глаза остались теми же. Живыми. Опасными. Слишком внимательными.

Он выглядел лучше, чем вчера. Намного лучше. Щёки порозовели — лёгкий румянец, почти незаметный, но для неё, видевшей его на грани смерти, это была победа. Губы больше не были сухими и потрескавшимися — на них вернулась жизнь. Даже дыхание изменилось — стало глубоким, ровным, спокойным. Перевязка на боку осталась на месте, но под ней, Элина чувствовала это кожей, даром, чем-то более глубинным, рана подживала. Медленно. Трудно. Но подживала.

— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, спокойно, без вчерашней хрипоты, и от этого спокойствия у Элины по спине пробежали мурашки. Он не спрашивал, пришла ли она. Он знал.

— Доброе утро, — ответила она, закрывая за собой дверь. Петли скрипнули, и звук этот показался ей оглушительным — как выстрел, как удар колокола, как хлопок крыльев вспугнутой птицы.

Она подошла ближе, держа в руках сумку с травами и бинтами, и поставила её на столик у кровати — массивный, тёмного дерева, с резными ножками в виде львиных лап. Вчера она не заметила этих деталей — вчера всё её внимание было приковано к ране, к чёрным нитям, к дыре в его боку, которая грозила стать смертельной.

— Как вы спали? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и профессионально. Как у врача. Как у целительницы. Как у человека, для которого король — просто пациент, а не мужчина, чья рука на одеяле стала единственным якорем в шторме.

— Я же просил, — сказал он, поворачиваясь к ней, — называть меня по имени.

Она встретилась с ним взглядом — и тут же пожалела об этом. Нет, не пожалела. Испугалась. Обрадовалась. Утонула. Его глаза были опасными.