Страница 43 из 220
Глава 32
Он остановился в двух шагах от неё. Воздух между ними, казалось, сгустился до состояния патоки.
— Твоё тепло, — сказал он тихо, и его голос перешел в низкий, вибрирующий шепот, проникающий под кожу. — Оно всё ещё под моей кожей. Я закрываю глаза — и чувствую, как твои ладони загораются. Как ты шепчешь что-то на неизвестном языке моему телу, моим внутренностям, моей крови. Как ты гладишь меня изнутри. Это похоже на наркотик. Ты выжгла себя в моей памяти.
— Это просто дар, — сказала Элина, надеясь, что он не видит, как лихорадочно вздымается и опускается её грудь. — Это магия. Рефлекс.
— Нет, — покачал он головой, и прядь волос упала ему на глаз. — Это не просто дар. Другие целители лечили меня до тебя. Придворные магистры. Я чувствовал их магию — она была холодной, как рыба, чужой, равнодушной. А твоя… твоя пахнет тобой.
— Я не понимаю… — её голос сорвался до писка.
— Я тоже не понимаю, — признался он, и в его голосе прорвалась почти детская растерянность. — Но я не мог больше лежать в той королевской постели. Не мог смотреть в тот расписной потолок. Мне нужно было… — он запнулся, мучительно подбирая слова, — … убедиться. Увидеть тебя. Вдохнуть тебя.
Элина смотрела на него во все глаза. На этого мужчину, о жестокости которого ходили легенды. На короля, который мог раздавить её, как мошку. Он стоял перед ней, раненый, полуголый, с костылём в руке, и говорил слова, от которых её душа переворачивалась, а колени становились ватными. Контраст между грозным правителем и уязвимым мужчиной был сокрушительным.
— Это неправильно, — выдавила она, цепляясь за остатки разума. — Вы король. Я самозванка, никто. Нас не должно быть в одной комнате ночью. Это скандал.
— Плевать, — отрезал он, и это слово прозвучало как приговор.
— Если кто-то узнает… пойдут слухи. Они уничтожат вас.
— Никто не узнает.
— Рейнар… он следит за мной.
— Рейнар спит, — перебил он с ледяной уверенностью. — А если проснется и узнает — я прикажу ему вырезать себе язык, а потом забыть об этом. Я король. Я могу приказывать забывать.
— Вы не можете приказывать чувствам, — сказала Элина, и её голос зазвенел от отчаяния.
Он посмотрел на неё. Этот взгляд проник в самую душу, сорвал все замки.
— А ты уверена, что я хочу им приказывать?
Тишина повисла, как гильотина. Она стояла у стены, вжавшись в холодный камень, он — в двух шагах. Между ними был только воздух — но какой! Тяжелый, спертый, пропитанный ароматом мужского пота и травяной мази. Электричество потрескивало в зазорах между их телами. Элина чувствовала его дыхание — частое, сбивчивое, поверхностное. Это не было дыханием больного. Это было дыхание мужчины, стоящего на краю пропасти.
— Зачем вы пришли? — спросила она шепотом. Её губы пересохли.
— Я не знаю, — ответил он, и это признание было самым честным из всего, что она слышала. — Может быть, чтобы убедиться, что ты здесь. Что ты не исчезла, как та, другая, что бросила меня.
— Я не сбегу. Я обещала.
— Знаю.
— Тогда зачем⁈
Он шагнул вперёд. Решающий, последний шаг. Костыль глухо стукнул о пол. Дэмиан оказался так близко, что жар его тела проник сквозь тонкую ткань её рубашки. Она чувствовала исходящее от него тепло, словно от печи.
— Потому что, — сказал он, наклоняясь к самому её уху так, что его горячее дыхание обожгло мочку, — я до усрачки боюсь, что ты мне снишься. И когда я проснусь в холодном поту, тебя не будет. Что ты — плод моего больного воображения. Я не вынесу этого снова.
Элина закрыла глаза. Мир поплыл. Его голос — низкий, хриплый, вибрирующий в грудной клетке — проникал под кожу, растекался по венам жидким огнем. Он превращал её внутренности в лаву.
— Я здесь, — прошептала она, едва шевеля губами. — Я не сон.
— Докажи.
— Как? — она открыла глаза, полные слез и магии.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд скользнул по её лицу, словно он хотел запомнить каждую чёрточку.
— Останься, — сказал он. Это была не просьба. Это была мольба, облеченная в форму приказа. — Не уходи. Не завтра. Не послезавтра. Не тогда, когда я выздоровею и стану тебе не нужен. Просто… останься. Будь здесь.
Она не знала, что ответить. Её губы приоткрылись, но слова застряли в горле. Она видела его взгляд, скользящий по её лицу — по бровям, по скулам, по губам. Он задержался на губах. Жадно. Голодно.
— Элина, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала такая незащищенность, что у неё сердце разорвалось на части. — Скажи что-нибудь. Или прикажи мне уйти. Сделай хоть что-то.
— Я останусь, — выдохнула она. Звук был похож на треск ломающегося льда.
Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто стоял и смотрел на неё так, будто она была единственным источником света во всей вселенной, а он боялся ослепнуть. Он впитывал её черты, словно умирающий от жажды.
— Спасибо, — сказал он, и это слово стоило ему титанических усилий.
И развернулся. Медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды. Опёрся на костыль, причиняя себе боль, но терпя её. Медленно побрел к двери. У порога остановился, и Элина видела, как напряглись его плечи.
— Ложись спать, Элина, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра будет тяжёлый день. Ты должна быть в форме.
— Вам тоже нужно спать, — ответила она хрипло.
Он усмехнулся — она не видела, но услышала эту кривую, горькую усмешку в его голосе.
— Я попробую, — сказал он. — Теперь, когда я знаю, что ты рядом… может быть, у меня, наконец, получится вырубиться.
Он открыл дверь и шагнул в вязкую темноту коридора. Элина осталась одна. Оглушённая. Выпотрошенная. Она стояла у стены, вжимая ладонь в грудь, туда, где бешено колотилось сердце. Ей казалось, что оно сейчас пробьет ребра.
«Твоё тепло всё ещё под моей кожей». Его слова звенели в ушах, въедались в мозг.
Она подошла к кровати на негнущихся ногах. Рухнула в неё, натянула одеяло до подбородка, сжалась в комок. Закрыла глаза. И поняла, что теперь она тоже не сможет уснуть. Ни за что. Потому что его тепло — его запах, его голос, его взгляд, в котором была бездна, — всё ещё оставалось с ней. Под её кожей. В её крови. В её израненном, наивном сердце, которое билось в ритме его имени. Дэмиан. Дэмиан. Дэмиан.
— Глупая, — прошептала она в темноту, глотая слезы. — Глупая, влюблённая по уши дура.