Целитель для Его Величества

Глава 18

Она не знала, с чего начать. Эта мысль, простая и обнажённая, не была метафорой. Она была физическим ощущением — холодным, липким комком, застрявшим где-то между ключицами, перекрывающим дыхание. Элина стояла у массивной, тёмного дерева кровати, казавшейся саркофагом в дрожащем свете свечей, и смотрела на распростёртое тело короля. Её ладони, которые она сжимала в кулаки, стали влажными от пота. Страх сжимал горло не мягко, не предупреждающе — он душил, как удавка, наброшенная умелым палачом. Он спал — её собственный дар, непрошенный, дикий, сам того не желая, погрузил его в дрёму, едва она коснулась его запястья полчаса назад, когда лекари в последний раз меняли компрессы. Но это был не тот здоровый, глубокий сон, который приносит облегчение измученной плоти и разбитому духу. Нет, это была лёгкая, поверхностная дремота — наркотическое забытье на грани реальности, где тело боялось отключиться окончательно, потому что каждое неосторожное движение во сне, каждый неловкий поворот торса причинял адскую, ослепляющую боль.

Дэмиан метался. Даже в этом жалком подобии сна он не мог найти покоя. Его тёмные брови были сдвинуты к переносице так, что между ними залегла глубокая, скорбная складка. Губы, обычно надменные и твёрдые, были сжаты в тонкую, белую линию — даже сейчас, в беспамятстве, он не позволял себе застонать. Его длинные, аристократические пальцы, созданные держать меч и скипетр, не просто вцепились в льняные простыни. Они их терзали. Скручивали. Рвали, сминая ткань в бесформенные жгуты. Это была безмолвная, отчаянная битва. Даже во сне он сражался. Даже во сне он никому не позволял увидеть себя сломленным. Даже во сне он оставался Королём.

— Что мне делать? — прошептала Элина в гулкую, пропитанную запахом болезни и воска пустоту. Её голос был тонким, как паутина, и таким же незаметным. Она не ждала ответа от спящего. Она спрашивала саму вечность.

Никто не ответил. Лишь свеча у изголовья затрещала, выплюнув в воздух струйку чёрного дыма, словно злой дух посмеялся над её беспомощностью.

Она осталась одна в этой огромной, давящей роскошью комнате с умирающим королём. Лекари ушли, пятясь задом и бормоча молитвы, в которых было больше страха за собственную шкуру, чем надежды на исцеление. Стража застыла каменными изваяниями за дубовой дверью, готовая ворваться, но не способная помочь. А где-то там, в лабиринтах дворца, Рейнар, Первый Советник с глазами покойника и душой ростовщика, наверное, уже строил планы, как будет вырезать ей язык за то, что она, безродная девчонка, посмела остаться с королём наедине. Он не верил в её дар. Он верил только в силу приказов и остроту скальпеля.

Элина медленно, будто преодолевая сопротивление воды, подняла руки и поднесла их к глазам. Бледные. Худые. Почти прозрачные на свету, с голубоватыми ниточками вен, просвечивающими сквозь тонкую кожу. Руки пианистки, которой не дали инструмента. Руки убийцы, которая не сможет убить даже муху. Слабые. Жалкие.

«Никчёмная искра», — прошелестел в её памяти ядовитый, полный презрения голос матери. Эти слова были выжжены в сознании калёным железом, они стали её проклятием и её определением на всю жизнь.

«Бесполезно», — отрезал наставник в Академии, глядя, как её целительский шар не разгорается золотом, а лишь беспомощно мерцает, готовый погаснуть от малейшего сквозняка.

«Авось не убьют», — написала сестра в своём последнем, коротком, как плевок в душу, письме, когда Элина получила королевский вызов. Ни «береги себя», ни «я буду молиться». Просто циничная усмешка судьбе, брошенная на бумагу.

Элина сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони, оставляя алые полумесяцы. Она держала это напряжение секунду, другую, чувствуя, как дрожит каждый мускул, а потом резко разжала пальцы, позволив боли выплеснуться и утихнуть. Ладони вспотели ещё сильнее. Сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в такт с тупой болью в висках.

— Ты сможешь, — прошептала она себе, и голос её дрогнул, сорвавшись на едва слышный хрип. Это была не уверенность. Это была мольба. — Ты должна. У тебя нет выбора.

Она сделала шаг к кровати. Всего один маленький шаг, но он отозвался гулом в половицах, словно сама комната предупреждала её. Дэмиан не проснулся. Его дыхание было рваным, аритмичным — то слишком частым, поверхностным, как у загнанного зверя, то слишком редким, пугающе затихающим, так что Элина невольно задерживала своё собственное дыхание, прислушиваясь. Повязка, которую она сама наложила утром, уже пропиталась чем-то тёмным, и Элина, даже не прибегая к своему слабому дару, видела внутренним зрением целителя, как пульсирует под ней рана. Она видела, как тёмное пятно расползается под кожей, словно нефтяное пятно по воде, как заражение идёт дальше, отравляя кровь, превращая её в яд. Если она не начнёт сейчас, если позволит страху парализовать себя ещё хоть на минуту, завтра на рассвете в этой комнате будет лежать остывающий труп.

Она села на край кровати. Движение было осторожным, почти благоговейным. Старые пружины под толстым матрасом предательски скрипнули, и этот звук показался Элине громче пушечного выстрела. Дэмиан дёрнулся, его голова мотнулась по подушке, с губ сорвался глухой, гортанный звук, полный боли, но он не проснулся. Его сознание блуждало где-то слишком глубоко, в тех тёмных долинах, куда её дар его и загнал.

Элина протянула руку. Она смотрела на свои пальцы как на предателей. Они дрожали. Не мелкой, незаметной дрожью, а крупной, позорной трясучкой, которую она не могла унять, сколько ни приказывала себе. Она боялась. Боялась так, что зубы начали выбивать мелкую, противную дробь. Она боялась не того, что у неё не получится. Она боялась того, что получится слишком хорошо, и она увидит то, что видеть не позволено никому — душу короля в момент её агонии.

Пальцы коснулись повязки. Ткань была не просто тёплой. Она была обжигающе горячей, как печной бок. Под ней, отделённая лишь несколькими слоями марли, бурлила жизнь — жар, неестественный, лихорадочный, злой. Тело короля горело в огне, который не давал света, пожирая само себя изнутри. Это была топка парового котла, готовая взорваться.

Элина закрыла глаза. Так было проще. Так мир сужался до кончиков пальцев и того, что они чувствовали. Веки опустились, отсекая и дрожащий свет свечей, и искажённое мукой лицо мужчины.