Целитель для Его Величества

Глава 125

Они замолчали. Тишина между ними была особой породы — не пустой, не неловкой, а наполненной до краев. Наполненной всем, что они пережили. В ней слышался шелест старых бинтов, звон склянок с целительными настойками, треск камина в ту ночь, когда он впервые взял её за руку не как пациент, а как мужчина. В ней эхом отдавались их ссоры — яростные, с битьем посуды и криками до хрипоты, потому что оба были слишком гордыми, слишком ранеными прошлым, чтобы уступать. В ней плавились звуки их примирений — лихорадочных, жадных, исступленных. Эта тишина была дороже слов.

— Ты помнишь, как мы встретились? — спросила она, и её голос чуть дрогнул. Она задавала этот вопрос не для того, чтобы услышать ответ. Она задавала его, чтобы еще раз вместе с ним нырнуть в то воспоминание, которое уже стало для них священным.

— Помню, — откликнулся он, и его руки чуть сильнее сжались на её талии. Защитным, собственническим жестом. — Ты вошла в мою комнату, дрожа от холода и страха. С тебя буквально капало. Ты была похожа на мокрого воробья, который залетел в окно и не знает, куда деться. И я подумал: «Кто эта девчонка? Это и есть та самая „великая целительница“, которую мне прислали? Да она сейчас в обморок грохнется».

Элина тихо фыркнула, толкая его локтем в бок.

— А теперь? — Её голос упал до шепота. — Что ты думаешь теперь?

— А теперь… — Он сделал паузу. Его губы переместились с виска на скулу, прошлись по ней вниз, к уголку рта. — Теперь я думаю: «Как я жил без неё?» Как я дышал? Как просыпался по утрам? Это была не жизнь, Элина. Это было существование. Функция. Я был механизмом, заведенным на войну и выживание. Ты стала моей душой.

Она повернулась в кольце его рук. Медленно, преодолевая сопротивление его объятий, словно разворачиваясь внутри скалы. Теперь она стояла лицом к нему, и её ладони легли на его грудь — туда, где под тканью рубашки, под слоями мышц, под старым затянувшимся шрамом глухо и мощно билось его сердце.

— Ты был ужасным пациентом, — сказала она, глядя ему в глаза. Теперь она тоже улыбалась. В кончиках её пальцев покалывало от желания коснуться его лица, провести по жесткой линии челюсти, по губам.

— А ты — ужасной целительницей, — парировал он, перехватывая её ладонь и поднося к губам. Поцелуй в центр ладони — обжигающий, властный, требовательный. — Ты нарушала все мыслимые предписания. Ты спорила со мной, когда я приказывал тебе уйти. Ты вливала в меня свои ведьмовские отвары, от которых у меня кишки сворачивало в узел. Ты была дерзкой, неумелой и абсолютно невыносимой.

— Но я спасла тебя. — Это не было бахвальством. Это была констатация факта. Абсолютная, непоколебимая истина.

— Ты спасла меня, — повторил он, и его голос вдруг потерял всю свою королевскую сталь, став просто голосом мужчины. — Не только от проклятия, Элина. Проклятие было лишь верхушкой. Ты спасла меня от одиночества, которое разъедало меня изнутри быстрее любой магии. От пустоты, в которую я превратил свою жизнь. От боли, которая стала моим единственным спутником. Ты вернула мне способность чувствовать что-то, кроме ярости и долга. Ты вернула меня… мне самому.

Она сглотнула комок, подкативший к горлу. Слезы — горячие, крупные — собирались в уголках глаз, грозя пролиться и испортить весь этот торжественный момент.

— Ты тоже спас меня, — выдохнула она, и её голос зазвенел. — Ты даже не представляешь, от какой бездны ты меня вытащил. Я была призраком, Кайден. Я была тенью, которую никто не замечал. У меня не было ничего. Ни имени, ни дома, ни веры в то, что я хоть чего-то стою. Ты дал мне не просто корону. Ты дал мне право голоса. Ты дал мне надежду на то, что я могу быть любимой. Ты дал мне веру в собственное «я». И ты дал мне любовь, которая ослепляет.

Он поцеловал её.

Это был не тот легкий поцелуй в висок. И не тот дразнящий — в ладонь. Это был поцелуй-жажда. Поцелуй-шторм. Его рот накрыл её рот властно, голодно, но без грубости — с той отточенной, доведенной до абсолюта нежностью, на которую способен только очень сильный мужчина. Его пальцы зарылись в её распущенные волосы на затылке, чуть сжали, фиксируя, не давая отстраниться. Его язык коснулся её губ, требуя впустить, и она впустила — со стоном, который родился где-то глубоко в груди. Этот поцелуй был обещанием. Клятвой, скрепленной не словами, а дыханием. Он длился вечность. Или, может быть, всего несколько секунд, за которые солнце успело выкатиться из-за горных пиков и теперь висело над горизонтом — огромное, ослепительное, бесстыжее в своем золотом великолепии.

Когда они отстранились — оба тяжело дыша, с припухшими губами и бешено колотящимися сердцами, — Элина уперлась лбом в его подбородок. Она чувствовала легкую щетину на его коже, чувствовала запах — сандал, мускус, что-то неуловимо его, родное, мужское.

— Он думал, что получил гениальную целительницу, — прошептала она, и смех — нервный, счастливый, пузырящийся — начал разбирать её изнутри.

— Что? — Он чуть отстранился, заглядывая в её лицо. В его глазах — штормовое море сейчас было спокойным, теплым — мелькнуло непонимание.

— Ты, — сказала Элина, поднимая на него сияющий взгляд. Слезы, которые грозили пролиться, теперь были слезами счастья, и она не стеснялась их. — Ты думал, что получил гениальную целительницу из академии. Светило науки. Надежду королевства. А получил замерзшую, трясущуюся девчонку, которая не умела даже руки правильно накладывать. Которая перенервничала и чуть не вылила на твою рану весь запас обезболивающего зелья. Которая перепутала заклинание регенерации с заклинанием от бородавок. Я была катастрофой!

— Ты была моей катастрофой, — пророкотал он, и его губы дрогнули в улыбке.

— И это, — она ткнула его пальцем в грудь, туда, где билось сердце, — лучшая твоя победа, Кайден. Не битва при Змеином перевале. Не взятие Северной цитадели. Не переговоры с Империей. А то, что ты, великий король, разглядел в никудышной целительнице свою королеву. Это лучшая твоя победа. Признай это.

Он смотрел на неё. В его взгляде читалось всё — любовь, которая за год не потускнела, а только стала глубже, многограннее. Вера — абсолютная, несокрушимая вера в то, что эта женщина способна на всё. И счастье — простое, человеческое, мужское счастье.

— Ты права, — сказал он, и его голос завибрировал в его груди под её ладонью. — Это — лучшая моя победа. Ты — моя величайшая победа. И я не устану повторять это каждый день нашей жизни.

Он притянул её к себе, обнял — крепко, до хруста, зарываясь носом в её волосы, вдыхая их запах.