Целитель для Его Величества

Глава 16

Элина выдохнула, не в силах поверить, что её голова всё ещё на плечах. Но адреналин, бурливший в крови, требовал выхода, и слова, острые и откровенные, снова сорвались с губ прежде, чем она успела их отфильтровать.

— Только с теми, кто смотрит на меня, как на грязь под ногтями.

Она не узнавала собственного голоса. Он звучал твёрдо, без дрожи. Где была та Элина, что боялась поднять глаза на мать? Где та девочка, что глотала слёзы и молчала, пока Лиана высмеивала её за любое проявление магии? Та Элина умерла. Замёрзла под ледяным дождём на пустынной дороге. Осталась в пропахшей плесенью комнате таверны, дрожащей над письмом сестры. Рассыпалась в прах вместе с надеждой на справедливость. Сейчас здесь, в королевских покоях, стояла другая Элина. Та, которой нечего было терять. Та, что смотрела в глаза смерти и не отводила взгляда.

Взгляд Дэмиана стал ещё острее. Он изучал её, словно редкий, опасный вид оружия. Потом его рука, лежавшая на одеяле, чуть дрогнула, и он коротко, властно приказал:

— Подойди.

Это был не тот приказ, что в начале. В нём не было презрения. Это был приказ воина, который оценил достойного противника. Элина повиновалась. Она подошла ближе, ступая по мягкому, заглушающему шаги ковру, и встала у самого изголовья. Вблизи он казался ещё более опасным. Тонкая льняная ткань не могла скрыть рельеф мышц, которые не исчезли даже после долгих недель болезни. Его руки, лежащие поверх покрывала, были покрыты сетью старых, белых шрамов — летопись бесчисленных битв, написанная прямо на коже. И взгляд, этот тяжёлый, цепкий взгляд, который, казалось, проникал под кожу, выворачивал наизнанку и читал самые потаённые мысли. От этого взгляда хотелось спрятаться, съёжиться, стать невидимой.

— Ты правда целительница? — спросил он, и его глаза впились в её лицо, выискивая малейшие признаки лжи.

— Правда, — ответила она, выдерживая его взгляд.

— Докажи.

Это был вызов, брошенный в лицо. И она его приняла. Элина сбросила с плеч мокрый плащ, позволив ему упасть на пол тяжёлой, грязной лужей. Затем медленно, словно прикасаясь к раскалённому металлу, она протянула руку к его ране. Её ладонь, всё ещё хранившая холод улицы, легла поверх грубой, пропитанной кровью и сукровицей марли. Даже сквозь повязку она почувствовала жар. Неестественный, сухой, горячечный жар, пожиравший его изнутри. Рана была воспалена, раздражена. Ткани вокруг неё были горячими и твёрдыми на ощупь, словно камень.

Элина закрыла глаза, отгораживаясь от темной комнаты, от потрескивания камина, от пронизывающего взгляда короля. Она нырнула вглубь себя, в тот колодец, где дремал её дар. И, как всегда, он отозвался не сразу. Он был тусклым, неохотным, словно застоявшаяся вода в старом пруду. Ей пришлось приложить усилие, чтобы расшевелить его, подтолкнуть, направить в кончики пальцев. Наконец, кожа подушечек затеплилась, и из них полился свет. Бледный, почти бесцветный, дрожащий. Не то что яркие, золотые потоки силы, которые изливались из ладоней Лианы. Её свет был похож на туман, на лёгкое свечение гнилушки в тёмном лесу. Но он был живой. Он был её.

Она направила это тепло внутрь, через грубые слои марли, сквозь кожу, разгорячённую лихорадкой, сквозь напряжённые мышцы, пытаясь нащупать источник боли. Её сознание скользило по телу короля, как чуткий следователь, ищущий улики. И она нашла. Рана была глубокой. Чудовищно глубокой. Кинжал или узкий стилет вошёл под нижнее левое ребро, пробив кожу и мышцы, и устремился вглубь, задев что-то жизненно важное. Элина сосредоточилась, и перед её внутренним взором предстала картина разрушения. Край печени был рассечён, а на диафрагме виднелась небольшая, но опасная рваная рана. Обычные лекари могли зашить внешние повреждения, стянуть края кожи, но они были бессильны перед внутренней катастрофой. Они не могли «увидеть» того, что видел её тонкий, чуткий дар.

И тут она наткнулась на это. На то, что убивало его. Нечто тёмное, густое и липкое, словно смола, обволакивало внутреннюю рану, как кокон. Оно пульсировало в такт его сердцу, распространяя чёрные, нитевидные щупальца, которые проникали в здоровые ткани, отравляя их. Это был не яд. Яд был бы горячим или парализующим. Это было нечто другое. От него веяло холодом, древней злобой и… чужой магией. Отравленная магия. Кто-то, обладающий огромной тёмной силой, наложил проклятие на клинок, которым был ранен король. Это проклятие было живым. Оно не давало крови свернуться, не давало тканям срастись. Оно блокировало любую исцеляющую магию, отторгало её, как организм отторгает чужеродный орган. Вот почему все придворные целители, все магистры были бессильны. Они пытались влить в него свет, а проклятие пожирало этот свет, становясь только сильнее.

Элина распахнула глаза, возвращаясь в реальность. Дыхание её было прерывистым, на лбу выступила испарина. От осознания того, что она увидела, по коже бежали мурашки.

— Вас пытались убить не просто кинжалом, — сказала она, и её голос прозвучал глухо, словно из склепа. — Оружие было зачаровано. На нём лежало проклятие… оно мешает магии работать. Пожирает любую исцеляющую энергию. Поэтому никто не может вас вылечить.

Эффект от её слов был мгновенным. Дэмиан замер. Каждая мышца на его лице, до этого расслабленная, напряглась, превращая его в неподвижную маску. В глазах, устремлённых на неё, промелькнула тень — не страха, нет, но какого-то мрачного, жестокого понимания. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто только сейчас из-под личины грязной оборванки проступил кто-то, достойный его внимания.

— Откуда… ты знаешь? — спросил он медленно, тихо, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом его крике.

— Чувствую, — просто ответила она.

— Другие целители не чувствовали. Их было восемь. Лучшие. И все твердили о заражении крови. О том, что рана слишком глубока. Но никто не говорил о проклятии.

— У них другой дар, — Элина встретила его взгляд прямо. — Мой… считается слабее. Его называют поверхностным, недоразвитым. Но он тоньше. Он не может вливать силу, он может только… чувствовать. И немного направлять. Я чувствую то, чего не чувствуют они.

Он молчал, и это молчание было оглушительным. Камин трещал, отбрасывая пляшущие тени на его резкое, угловатое лицо. В его глазах шла напряжённая работа мысли. Он сопоставлял факты, перебирал лица, имена, и с каждой секундой его взгляд становился всё мрачнее.

— Имя, — сказал он наконец. Это снова был приказ. — Настоящее имя.

— Элина.

— Элина, — повторил он, словно пробуя имя на вкус, как дорогое вино. — Без рода?