Страница 20 из 220
Глава 15
— Я целительница, — сказала она, ненавидя себя за то, как жалобно прозвенел её голос в этом огромном пространстве. — Из академии. Меня прислали.
На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на тень узнавания. Но оно тут же исчезло, сметённое волной ледяного презрения.
— Целительница? — он усмехнулся. Это была страшная усмешка — кривая, одними уголками потрескавшихся губ, больше похожая на оскал. — Ты похожа на мокрую ворону, которую только что вытащили из сточной канавы, а не на целительницу.
Элина почувствовала, как к её щекам прилила кровь — горячая, обжигающая волна стыда и гнева. «Мокрая ворона». Это было грубое, незаслуженное, унизительное оскорбление, брошенное ей в лицо, как пощётина. И самое ужасное — она не могла его опровергнуть. Её плащ, всё ещё тяжёлый от дождевой воды, висел уродливыми складками. Волосы, которые она даже не успела расчесать, и правда свисали грязными сосульками. Она чувствовала, как сажа от дорожных костров и грязь стягивают кожу на лице. Он был прав. Она выглядела отвратительно.
Сглотнув ком унижения, она заставила себя ответить, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, без вызова:
— Я шла пешком.
— Почему не в карете? — последовал резкий, как удар кнута, вопрос.
— Сломалась.
— У академии нет запасных карет? Для посланника к королю? — В его ослабшем голосе прорезались ядовитые нотки сарказма. Он смотрел на неё как на лгунью, пытающуюся скрыть свою некомпетентность.
И тут, под этим давящим, уничтожающим взглядом, внутри Элины что-то сломалось. Не выдержало напряжения. Она устала. Безумно, до дрожи в руках, до тумана в голове устала бояться. Она боялась всю дорогу до замка. Боялась Рейнара. Боялась разоблачения. И сейчас этот человек, который даже не мог самостоятельно подняться с постели, позволял себе смотреть на неё как на грязь под ногтями? Обида, которую она душила в себе годами, обида на мать, на сестру, на весь мир, вдруг всколыхнулась и прорвала плотину её самоконтроля.
— Я не из академии, — слова вырвались раньше, чем она успела осознать, что говорит. Голос её дрогнул, сорвавшись почти на шёпот.
Она тут же замерла, в ужасе прикусив язык так сильно, что почувствовала вкус крови. Глупая, глупая, глупая девчонка! Что она наделала? Рейнар и так заподозрил её, он ищет малейший повод. Если король сейчас спросит, что она имела в виду, если начнёт копать… Она пропала. Её разоблачат, и тогда даже милость Дэмиана не спасёт её от обещания начальника стражи.
Но Король Дэмиан, казалось, пропустил её откровение мимо ушей. Или лихорадка притупила его внимание, или он счёл это за обычную оговорку простолюдинки. Его следующий вопрос был другим.
— Сколько тебе лет? — спросил он, прищурившись.
— Девятнадцать, — ответила Элина, всё ещё не смея поверить в своё спасение.
— Слишком молода.
Это было не наблюдение. Это был приговор, вынесенный без права на апелляцию. Тон, которым он это сказал, был полон такого всеобъемлющего, холодного скепсиса, что любые её слова заранее превращались в пыль. Он уже решил, что она бесполезна. Пустышка. Очередная неудачница, которую прислали, чтобы она беспомощно стояла и смотрела на его агонию.
И это стало последней каплей.
Внутри Элины, в самой её сердцевине, где ещё теплился уголёк гордости, что-то с громким, почти осязаемым хрустом сломалось. Оковы страха, сжимавшие её горло, лопнули. Она больше не была робкой девочкой, которую годами унижала собственная семья. Она не была неудачницей, чей дар считали бесполезным. Она была мокрой, грязной, голодной и разъярённой. Она прошла пешком сотни миль под проливным дождём, пока её гениальная сестра сбежала, как последняя трусиха. Начальник стражи угрожал скормить её язык собакам. А теперь этот бледный, полуживой, высокомерный король, который даже дышит через раз, смотрит на неё как на пустое место и ноет.
И тогда из её горла вырвались слова. Твёрдые, как сталь, и острые, как осколки стекла.
— А вы слишком живы, чтобы ныть.
В комнате повисла абсолютная, звенящая тишина, в которой, казалось, можно было услышать, как оседает пепел в камине. Рёв пламени стих до шёпота, тени на стенах застыли. Элина сама не поняла, как эти слова слетели с её губ. Она стояла, широко распахнув глаза, в ужасе от собственной дерзости, ожидая немедленной и страшной кары. Что он сейчас позовёт стражу. Что прикажет бросить её в темницу. Что, может быть, даже ударит её, насколько позволяли его угасающие силы.
Дэмиан смотрел на неё. Его взгляд был всё так же тяжёл, но что-то в нём изменилось. Исчезла скука, пропало пренебрежение. В его глазах, затянутых пеленой боли, зажёгся опасный, хищный интерес.
Секунда тянулась, как вечность. Другая. Третья. Время загустело, превратившись в патоку. А потом он усмехнулся. Но на этот раз это была не та страшная, кривая усмешка-оскал. Уголки его губ дрогнули, медленно, словно нехотя, поползли вверх, и на измождённом, бледном лице проступило что-то неожиданное. Что-то, что делало его не просто королём, а человеком. Живым мужчиной. В его потухших было глазах зажёгся опасный, весёлый огонёк.
— Дерзкая, — сказал он, и голос его, всё ещё хриплый, зазвучал иначе. Он перестал хрипеть так сильно, словно её слова, как пощёчина, встряхнули его, вернули к реальности, заставили работать лёгкие и голосовые связки. — Ты всегда такая дерзкая с пациентами?
В его голосе звучало искреннее любопытство. Он не злился. Он был… заинтригован.