Страница 2 из 220
Глава 2
Она перечитала эту фразу. Раз. Второй. Третий. Губы шевелились беззвучно, как у деревенской дурочки, которую она видела на ярмарке. Четвертый раз. Пятый. С каждым новым прочтением слова вгрызались глубже, словно раскаленные гвозди, вбиваемые молотком прямо в ее грудную кость, раздвигая ребра и обнажая трепещущее, никому не нужное сердце.
Сестра. Старшая сестра. Та, с кем она делила комнату до двенадцати лет, пока их не разлучили «из-за разницы в статусе дара». Та, которой она тайком от матери отдавала свои порции шоколадных трюфелей, потому что Лиана выпрашивала их со слезами, а мать всегда покупала ровно одну коробку — для гениальной дочери. Та, которая рыдала, уткнувшись носом в ее, Элины, плечо, когда умер дед, прижимаясь всем телом и шепча: «Только ты, только ты поймешь, какая это потеря для моего будущего». А наутро сделала вид, что не помнит ни объятий, ни слез, назвав Элину «липкой плаксой» за завтраком.
Лиана всегда была сильной. Всегда была талантливой. И всегда была жестокой в своей прямоте.
Но чтобы настолько? Чтобы настолько цинично распорядиться ее жизнью, как отработанным материалом? Как пешкой, которую не жалко сбросить с доски, чтобы отвлечь хищника?
Элина зажмурилась. Перед внутренним взором встала картина: Лиана пишет это письмо, красиво изогнув запястье, возможно, попивая вино из отцовского погреба. Пишет и улыбается, представляя, как младшая сестра будет стоять посреди комнаты с трясущимися губами.
— Тварь, — выдохнула Элина. Это слово вырвалось само, хриплое, гортанное, непривычное для рта, воспитанного на «мерси» и «благодарю». Оно обожгло язык и принесло странное, первобытное удовлетворение.
Она открыла глаза и посмотрела на чемодан. Лиана оставила его нарочно. Как вещественное доказательство своего триумфа. «Я взяла лучшее, а ты смотри на то, что я посчитала мусором».
Ярость пришла не волной — взрывом. Элина вскочила, не помня себя, опрокинув стул с прямой спинкой, который с грохотом ударился о стену. Письмо, смятое в шарик, полетело на пол и отскочило к плинтусу. Она в два шага пересекла комнату, схватила кожаный чемодан за ручку — он был тяжелым, чертовски тяжелым, — и с нечеловеческим усилием швырнула его в стену над кроватью.
Удар вышел глухим, утробным. Замки лопнули. Чемодан раскрылся в воздухе, словно брюхо вспоротого зверя, и на пол, на смятое одеяло, на подушки посыпалось содержимое: шёлковые платки цвета индиго, которые Элина гладила для сестры два дня назад; хрустальные флаконы с остатками притираний; кружевной воротник, оторванный от дорожного платья.
— Стерва! — Элина выкрикнула это громче. Голос сорвался на визг. Она никогда не ругалась. Мать внушала, что бранные слова «убивают женскую энергетику и делают ауру похожей на решето». Но сейчас ее аура, если она и была, полыхала алым, и ей было плевать.
— Ты последняя стерва, Лиана! — повторила она, уже не сдерживаясь, и звук собственного голоса, звенящего под сводами комнаты, пугал ее саму.
Она хотела разбить зеркало. Чтобы не видеть там отражение той, которую назвали «неудачницей». Хотела порвать в клочья оставшиеся в шкафу тряпки. Хотела выбежать босиком в ночной сад и орать в небо, пока легкие не откажут от напряжения, пока на крик не сбегутся все слуги и мать, чтобы увидеть — она живая! Она чувствует!
Но вместо этого колени подогнулись. Она рухнула на ворс ковра, больно ударившись чашечками, и медленно, как в бреду, нашарила смятое письмо. Развернула его на коленях, разглаживая дрожащими пальцами. Взгляд снова уперся в последнюю строчку, написанную чуть крупнее, словно для слабовидящих или слабоумных.
«Ты всегда была неудачницей.»
И тогда пришло воспоминание. Не просто картинка — полное погружение. Запахи, звуки, тяжесть материнской руки на плече.
Ей было семь лет. Семь лет и три месяца, если быть точной, потому что у Элины было день рождения, который никто не заметил, потому что Лиана сдавала вступительный экзамен в Академию Высокой Магии.
Их с сестрой вызвали в парадную гостиную. Мать сидела в кресле с высокой спинкой, прямая, как натянутая тетива, в платье цвета воронова крыла. Рядом стоял высокий старик в сером плаще с капюшоном, от которого пахло пылью, сухой полынью и старостью. У него были узловатые, желтоватые пальцы, которыми он поглаживал бороду.
— Садитесь, девочки, — голос матери звенел фальшивым серебром.
Лиана, восьмилетняя, но уже с повадками маленькой королевы, опустилась на диван, выпрямив спину так, что лопатки сошлись. Она положила руки на колени ладонями вверх — жест готовности принять дар. Элина, пухленькая и неуклюжая в свои семь, села на краешек скрипучего стула, подобрав под себя ноги и молясь, чтобы стул не издал ни звука. Мать ненавидела скрипы.
— Лорд Валентайн, наставник первого круга Академии, — представила мать старика. — Он любезно согласился провести предварительное тестирование вашего магического потенциала. Обеих.
Внутри у Элины все сжалось в точку размером с игольное ушко. Она знала, что у нее что-то есть. Иногда, когда она прикасалась к умирающему воробью, выпавшему из гнезда, кончики ее пальцев начинали зудеть и светиться бледно-зеленым, как болотный гнилушка. Воробей не взлетал, но дышал дольше. Когда старый пес отца, Рыжик, порезал лапу о стекло, Элина сидела с ним в сарае два часа, гладила по шерсти, и к утру от раны остался только розовый шрам. Мать сказала, что это «совпадение и хорошая регенерация у дворняг».
Наставник вынул из сумки хрустальный шар размером с человеческую голову. Тот был матовым, тяжелым и, казалось, впитывал в себя весь свет из комнаты.
— Юная леди Лиана, прошу.
Лиана подошла первой. Уверенной походкой от бедра, улыбнулась наставнику — той самой улыбкой, от которой, по словам матери, «тают даже неприступные крепости и суровые министры». Она положила ладони на шар без тени страха.
Мир на секунду замер.
Затем шар взорвался светом. Чистым, золотым, ослепительным, как полуденное солнце. Свет ударил в потолок, затанцевал на хрустале люстры, заставив ту звенеть, и разлился по комнате теплом.
Наставник отшатнулся, прикрывая глаза рукавом. Элина услышала его присвист — долгий, удивленный.
— Редчайший дар! — выдохнул он. — Поток такой силы, что кристалл едва не треснул! Леди Эстель, ваша дочь — феномен. Очень сильное, глубокое течение жизни. Если она пойдет в целительство, то к двадцати годам сможет воскрешать только что умерших. Ей место в Академии. Нет, ей место в истории.