Страница 187 из 220
Глава 111
— Ты выглядишь счастливой, — возразил он, и его голос стал тверже, в нем прорезалась сталь уверенности. — И это красит тебя. Счастье разгладило твой лоб. Твои губы перестали быть сжатыми в нитку. Ты светишься. И это самое красивое, что я видел.
Элина смотрела на него. Она стояла, глядя на него снизу вверх, и чувствовала, как внутри нее, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается что-то огромное и горячее. Оно таяло, растекалось по венам горячим медом. Это был лед. Это был ее вечный лед, которым она сковала свое сердце, чтобы выжить в доме матери, чтобы пережить насмешки сестры, чтобы не сломаться, когда ее отправили в логово монстра. Этот лед таял, превращаясь в слезы, стоящие в глазах.
— Я не знаю, как быть королевой, — вырвалось у нее. Это было признание. Самое страшное, самое позорное, что она могла сказать. Она признавалась в своей слабости, выворачивала свою душу наизнанку перед этим мужчиной. — Я не знаю протоколов, не знаю, как управлять слугами, не знаю, как улыбаться дипломатам, когда они плетут интриги. Я всего лишь… третья дочь. Я никто. Я могу опозорить тебя.
Он улыбнулся. Но не насмешливо, не снисходительно. Он улыбнулся так, будто она сказала что-то невероятно мудрое и трогательное. Его губы, жесткие, четко очерченные, смягчились, и в уголках глаз собрались лучики морщин.
— А я не знал, как быть живым, — сказал он. Его голос упал почти до шепота. Он сократил дистанцию, теперь они стояли почти вплотную. — Я был мертв внутри, Элина. Сорок лет я существовал, как механизм. Война. Кровь. Охота. Я разучился чувствовать вкус еды. Я не помнил, какого цвета небо на рассвете. Я был пуст, как эта оболочка. А потом появилась ты.
Он сделал паузу, и тишина была такой плотной, что Элина слышала, как потрескивают дрова в камине и как где-то вдалеке завывает ветер.
— Ты научила меня, — продолжил он. — Ты ворвалась в мой замок, дрожащая, босая, но с такой гордо поднятой головой, что я сразу понял — погиб. Ты не боялась меня, хотя должна была. Ты смотрела мне в глаза, когда все остальные падали ниц. Ты вернула мне ощущение боли. А потом — ощущение радости. Ты научила меня быть живым.
Он протянул к ней обе руки ладонями вверх.
— Теперь я научу тебя.
— Научишь? — ее голос сорвался.
— Да, — пообещал он, и это прозвучало как клятва. — Шаг за шагом. День за днем. Вместе. Я не оставлю тебя одну в тронном зале. Я не брошу тебя на растерзание советникам. Мы будем сидеть рядом. Я буду держать тебя за руку под столом, и никто не узнает. Ты научишься.
Он взял ее за руки. Его горячие, сухие и невероятно надежные ладони накрыли ее холодные, влажные пальцы. Это было не просто касание. Это было заземление. Он вливал в нее свою силу, свою уверенность, свою непоколебимую веру.
— Мы будем учиться вместе, — его глаза горели. — Это будет равноценный обмен, моя королева. Ты научишь меня быть человеком. Ты продолжишь учить меня прощать, жалеть, смеяться. Ты будешь моей совестью, моим сердцем. А я научу тебя быть королевой. Я покажу тебе, как заставлять замолкать толпу одним взглядом. Я объясню, как отличать ложь от лести. Я отдам тебе всю свою власть, чтобы ты никогда больше не чувствовала себя тенью. Мы будем отражаться друг в друге. Понимаешь?
Элина почувствовала, как горячая дорожка пробежала по ее щеке. Это была не та слеза, что обжигает и заставляет сморщиться. Это была слеза облегчения. Стеклянная, чистая капля скатилась к подбородку и упала на серебряную парчу платья, оставив темное пятнышко. Затем вторая. Третья.
— Ты правда думаешь, что я справлюсь? — спросила она, и в этом вопросе был весь ее страх, вся ее многолетняя неуверенность, вбитая в нее матерью и сестрой. — Ты не боишься, что я подведу тебя? Что я скажу глупость на Совете?
— Я уверен, — отрезал он. — С той же силой, с какой уверен, что солнце взойдет завтра на востоке. Ты — самая сильная женщина, которую я когда-либо встречал. И я говорю не о магии или умении фехтовать. Твоя сила здесь, — он отпустил одну ее руку и кончиками пальцев коснулся ее виска, затем провел вниз, к груди, остановившись на уровне сердца, не прикасаясь, но излучая тепло. — И здесь. Ты выжила там, где другие сломались бы. Ты сохранила доброту, когда весь мир был жесток к тебе. Это страшная сила, Элина. Справиться с интригами Совета после этого — детская забава.
Он поднял руку и коснулся ее щеки.
Это прикосновение было электрическим. Пальцы его были теплыми, подушечки — слегка шершавыми от рукояти меча, но давление было настолько мягким, почти невесомым, будто он касался лепестка редчайшего цветка. Он стер большим пальцем влажную дорожку с ее скулы.
— Я люблю тебя, — сказал он.
Эти слова упали в тишину, как тяжелые золотые монеты в колодец желаний. В них не было пафоса. Они были простыми. Фактичными. Как «я дышу». Как «идет снег». Как «это навсегда».
— Я тоже люблю тебя, — ответила она.
И в тот момент, когда эти слова слетели с ее губ, она сама впервые до конца поверила в это. Это была не благодарность за спасение. Это была не привязанность жертвы к спасителю. Это была любовь. Дикая, сильная, настоящая.
Он наклонился. Медленно, давая ей возможность отстраниться. Но она не хотела отстраняться. Она подалась ему навстречу.
Он поцеловал ее.
Это был не невинный поцелуй новобрачных и не грубый захват. Это был поцелуй-разговор. Долгий. Нежный. Отчаянный. Их губы встретились, и мир взорвался красками. Элина чувствовала его вкус — терпкое красное вино, мята и что-то дикое, звериное. Его губы были горячими и требовательными, но в то же время невероятно осторожными. Он целовал ее, как пьют сок из переспелого плода, стараясь не пролить ни капли, боясь потерять хотя бы мгновение этого вкуса.
Его руки скользнули на ее талию. Пальцы чуть сжались, сминая дорогую ткань платья, вжимая ее в тепло его тела. Она чувствовала твердые мышцы его груди, жар, исходивший от него, и, что самое главное, его сердце. Оно билось. Мощно, часто, рваными толчками. В такт с ее собственным сердцем. Их сердца стучали в унисон, создавая одну мелодию на двоих.
Она чувствовала его любовь кожей, губами, волосами. Она вдыхала его веру. Его надежду. Его исцеление. Он целовал ее так, будто только в этом поцелуе был секрет их спасения от всех бед мира.
Время перестало существовать. Минуты? Часы? Может быть, за окном уже светало. Может быть, звезды уже погасли. Элина потеряла счет времени, растворившись в этом омуте тепла и любви.