Целитель для Его Величества

Глава 110

Тишина обрушилась не сразу. Сначала был гул сотен голосов, звон кубков, тяжелый шаг гвардейцев, запах ладана и воска, смешанный с терпким ароматом вина и розового масла, которым умастили их брачное ложе еще до того, как они вошли. А потом дверь закрылась.

Щелчок.

Не просто звук задвигающегося замка, а граница между мирами. Там, за этой массивной дубовой дверью, окованной серебряными пластинами с выгравированными волками, осталась империя. Остались придворные с их фальшивыми улыбками, интриганы, плетущие сети, советники, что смотрят на нее, как на выскочку, и мать, чей холодный взгляд она чувствовала затылком весь вечер. Там осталась Лиана, злая, красивая, униженная, с ядом на губах и местью в сердце. Там остался весь мир, который никогда не верил, что она, Элина, третья дочь герцога, бледная тень своей блистательной сестры, дойдет до этого момента.

А здесь, внутри, остались только они.

Элина стояла посреди спальни — их спальни, — и чувствовала, как дрожит. Но дрожь эта была не от страха. Вернее, не от того животного, липкого страха, который преследовал ее всю жизнь. Это была дрожь предвкушения. Дрожь осознания. Дрожь от того, что реальность наконец-то догнала ее самые смелые, самые запретные мечты, которые она даже себе боялась озвучить.

Комната утопала в полумраке. Высокие стрельчатые окна были задрапированы тяжелым, цвета запекшейся крови, бархатом, не пропускавшим ни лунного света, ни случайных взглядов. Единственным источником света был огонь. Не свечи — их слуги предусмотрительно не зажгли, зная нрав короля. Камин. Огромный, черного мрамора, пасть которого изрыгала не просто пламя, а целую бурю золотых, алых и оранжевых языков, пляшущих дикий, первобытный танец. Дрова потрескивали, стреляя искрами на ковер, и этот звук был единственным, нарушавшим звенящую, сакральную тишину.

Кровать возвышалась как алтарь. Даже не кровать — архитектурное сооружение из резного эбенового дерева. Балдахин из тяжелого шелка струился вниз, подобно водопаду из ночи и крови. Казалось, что это не мебель для сна, а постамент для коронации иного рода. Место, где ее принесут в жертву или, наоборот, где она родится заново.

Она сделала шаг. Каблук свадебной туфельки утонул в ворсе ковра, такого высокого и мягкого, что Элине показалось, будто она ступает по облаку. Она больше не чувствовала своих ног. Она вообще не чувствовала своего тела. Оно стало невесомым, чужим и одновременно невероятно живым. Кровь шумела в ушах, сердце колотилось так сильно, что шелк платья на груди подрагивал. Свадебное платье — шедевр из серебряной парчи и тысяч крошечных жемчужин, над которым трудились сорок швей, — сейчас казалось ей свинцовой броней. Оно давило на плечи, сковывало дыхание, напоминая о тяжести короны, которую на нее возложили.

Быть королевой. Справится ли она?

Она стояла, замерев, как статуя самой себе. Руки, унизанные кольцами, сжались в кулаки, ногти впились в ладони, причиняя отрезвляющую боль. Она не знала, куда деть взгляд. Смотреть на кровать — слишком интимно. Смотреть в окно — невозможно, оно зашторено. Смотреть на камин — значит показать свою растерянность.

Она не знала, что делать. Не знала, что говорить. Всю ее придворную подготовку, все уроки этикета, всю науку держать спину прямо и улыбаться, когда хочется плакать, смыло как волной. Осталась только она. Голая. Беззащитная. Настоящая.

И он.

Дэмиан, ее муж. Ее король. Ее чудовище в человеческом обличье, как шептались за его спиной. Верховный Оборотень, чья сила была легендой, а жестокость — приговором. Но она знала его другим. Он подошел не сразу. Он умел ждать, он был охотником, который тысячу раз замирал в чаще леса, прежде чем сделать решающий бросок. Он дал ей секунды, чтобы привыкнуть к этому новому статусу, к этому священному ужасу близости.

А затем он двинулся к ней.

Его шаги были абсолютно беззвучны, несмотря на массивные сапоги из черной кожи. Он двигался как хищник, как огромный матерый волк, чьей тенью он был с рождения. Дэмиан не шел — он перетекал из одной точки пространства в другую, и пламя камина бросало на его лицо причудливые тени, делая его черты еще более резкими, опасными, запредельно красивыми.

Она почувствовала его прежде, чем увидела. Воздух вокруг нее сгустился, стал горячим и пряным. Запах ударил в ноздри: не те грубые феромоны, что описывают в дешевых романах, а сложная, многогранная симфония. Морозный лес, мокрый мох, сандаловое дерево, дым от костра, горький шоколад и что-то еще, неуловимое, животное, от чего низ живота скручивало в тугой, сладкий узел. Его тепло окутало ее, словно она внезапно оказалась в коконе. Он встал так близко, что носки его сапог коснулись подола ее платья. Она чувствовала жар, исходящий от его тела, такой сильный, что у нее пересохло в горле.

Она подняла глаза.

Он возвышался над ней, и от этого хотелось просто запрокинуть голову и закрыть глаза. В его глазах плясали отблески каминного огня, но в их темной, янтарной глубине горело свое собственное пламя. Это был не просто взгляд мужчины на женщину. Это был взгляд обладания. Обожания. Голода. Так смотрит умирающий от жажды на источник воды. Так смотрит безумец на свою последнюю надежду.

Элина не выдержала первой. Отвела взгляд, чувствуя, как предательский румянец заливает не только щеки, но и шею, и грудь.

Он протянул руку.

Она вздрогнула, ожидая грубого прикосновения, но его пальцы остановились у самого ее лица, почти не касаясь кожи. Он замер, давая ей право отказаться. Его ладонь вибрировала от напряжения.

— Можно?

Голос. Хриплый, низкий, вибрирующий где-то глубоко в его груди, он проник ей прямо под ребра и задел оголенный нерв. Это было не требование и не приказ короля. Это была мольба мужчины, который боится спугнуть самое дорогое в своей жизни.

Слов у нее не было. Голосовые связки отказали. Она просто кивнула, и этот короткий кивок отозвался болью в висках от укладки, украшенной драгоценностями.

Он не стал срывать фату в порыве страсти, как она ожидала. Он снимал ее медленно, ритуально. Его пальцы, такие грубые, привыкшие сжимать рукоять меча и рвать плоть врагов, сейчас были нежнее, чем крылья бабочки. Он подцепил край тончайшего кружева, расшитого серебряной нитью, и потянул вверх.

Фата заскользила по ее волосам, и Элина почувствовала, как высвобождаются пряди, как падают тяжелые шпильки с бриллиантами, как волосы, словно водопад, рассыпаются по плечам и спине. Фата упала к ее ногам легким, призрачным облаком, похожим на утренний туман.