Целитель для Его Величества

Глава 107

Элина не знала, что день, когда она чувствовала себя самой счастливой, может стать днём, когда всё рухнет. Разве можно предугадать землетрясение, когда стоишь на вершине горы, упиваясь солнцем и чистым небом? Разве можно ждать удара ножа, когда тебя обнимают самые теплые руки в мире? Она думала, что вселенная наконец-то выдохнула, что колесо судьбы совершило свой последний кровавый оборот и замерло, даровав им покой.

Но она узнала. Узнала с той беспощадной, выворачивающей душу ясностью, которая приходит только с опытом боли. Счастье — это лишь передышка перед новым витком ада.

Утро началось не просто хорошо. Оно началось божественно. Оно ворвалось в её покои не серым рассветным светом, а золотым сиянием, которое, казалось, исходило не от солнца за окном, а от человека, переступившего порог её спальни. Дэмиан вошёл без стука — давняя, молчаливая привилегия, от которой у неё каждый раз вздрагивало сердце. На его лице сияла улыбка. Не та протокольная, натянутая улыбка-маска, которую он носил перед советниками и послами, а настоящая, мальчишеская, идущая откуда-то из самой глубины его израненной, но наконец-то живой души. Тени тревоги, что месяцами лежали под его глазами мрачными синяками, исчезли. Глаза цвета грозового неба лучились чистейшим, незамутненным счастьем.

В этот момент он напоминал не сурового короля, выигравшего войну со смертью, а юношу, который впервые влюбился и готов кричать об этом на весь мир.

— Сегодня, — выдохнул он, стремительно пересекая комнату. Его движения были порывистыми, как весенний ветер. В два широких шага он оказался рядом, сгреб её в охапку, всё ещё сонную, тёплую, пахнущую лавандой и покоем, и прижал к своей широкой груди. Сквозь тонкую ткань рубашки она почувствовала, как сильно и ровно бьётся его сердце — сердце, которое она когда-то держала в своих руках в прямом смысле слова, борясь за каждый его удар. — Сегодня мы всё исправим. Мы объявим о помолвке официально. Никаких тайн, никаких теней прошлого. Весь двор будет знать. Вся страна, от столицы до последней рыбацкой деревушки на побережье, будет знать, что их король выбрал королеву.

Он слегка отстранился, взял её лицо в свои горячие, шершавые ладони (Элина обожала это ощущение, этот жест абсолютного, безоговорочного обладания) и поцеловал в лоб. Поцелуй был нежным, почти благоговейным. Потом он заглянул в её глаза, и в его взгляде было столько обожания, что у неё перехватило горло.

— Ты уверен, что это правильно? — прошептала она, и её голос дрогнул. Дело было не в неуверенности в нём. Её пугало собственное счастье. Оно казалось хрупким хрустальным шаром, который вот-вот разобьется о суровую реальность. Слишком много раз судьба выбивала почву у неё из-под ног. — Совет всё ещё ропщет. Аристократы косо смотрят. Для них я — выскочка, самозванка с темным прошлым.

— Уверен, — отрезал он без малейшей тени сомнения. В его голосе зазвучала та самая королевская сталь, которой он усмирял бунтующих лордов. — Я никогда не был так уверен ни в чём. Ни в своей короне, ни в своём имени, ни в завтрашнем дне. Я уверен только в тебе. Ты — единственная правда в этом мире лжи. И если ради этого признания мне придется переступить через мнение всего двора, я сделаю это с той же легкостью, с какой переступаю порог этой комнаты.

Элина улыбнулась. Это была робкая, дрожащая улыбка, похожая на первый луч солнца после грозы. Она поверила ему. В этот момент она поверила в чудо.

Именно в эту секунду абсолютного, звенящего счастья реальность треснула.

Дверь распахнулась. Не открылась с почтительным скрипом, а именно распахнулась, с грохотом ударившись о стену, словно в комнату ворвался не человек, а само бедствие. Воздух в спальне мгновенно изменился: лавандовая безмятежность сжалась, отравленная ледяным сквозняком неотвратимой беды.

На пороге стоял Рейнар. Глава королевской гвардии, человек, который видел, как горят города, и не моргнул глазом. Но сейчас его лицо было страшным. Бледность, покрывшая его мужественные черты, была сродни белизне первого снега — неестественной, мертвенной. Его глаза, обычно острые и цепкие, сейчас были холодны, как осколки полярного льда. В них застыла та особая, отстраненная жесткость, которая появляется у воинов перед объявлением о непоправимом.

Он перевел взгляд с Элины на короля, и в этом взгляде читалось выражение «простите меня за то, что я сейчас скажу».

— Ваше величество, — голос гвардейца звучал глухо, словно из склепа. В нем не было привычной выправки, только констатация фатального события. — Прибыла гостья.

Дэмиан нахмурился. Его рука, все еще обнимавшая Элину, инстинктивно сжалась, защищая. Он почувствовал неладное.

— Кто? — коротко бросил король. Праздничное настроение слетело с него в долю секунды. — В чем дело, Рейнар? Ты выглядишь так, будто встретил призрака.

Рейнар медлил ровно одно мгновение. Мгновение, которое показалось Элине вечностью. Тишина загустела, как смола, готовая поглотить её.

— Леди Лиана Вэллс.

Имя упало, как нож гильотины.

Элина перестала слышать. Весь мир рухнул в беззвучную вату. Краски выцвели, воздух исчез. Она почувствовала, как земля буквально уходит из-под ног — это не было фигурой речи, колени предательски подогнулись, и если бы не рука Дэмиана, она бы рухнула на каменный пол. Внутри всё заледенело. Каждая клеточка тела закричала об опасности, древней, звериной, инстинктивной.

Лиана. Она вернулась.

Это имя не было просто именем. Это был приговор, клеймо, напоминание о том, что она, Элина, всего лишь тень, занявшая чужой трон любви. Элина всегда знала, что это возмездие придет. Но почему сегодня? Почему именно в тот момент, когда она позволила себе поверить в счастье? Это была жестокая, садистская насмешка судьбы.

Дэмиан почувствовал её состояние всем своим существом. Он резко развернулся к ней, заслонив собой дверь и ужасную новость. Его пальцы сомкнулись на её запястье не просто нежно, а стальной хваткой опоры. Этот жест говорил: «Ты здесь не одна. Ты больше никогда не будешь одна». Он наклонился к её уху, его дыхание обожгло висок.

— Посмотри на меня, — приказал он тихо, но властно. — Я не позволю ей причинить тебе вред. Слышишь? Ни единого волоса с твоей головы не упадет. Её возвращение ничего не меняет.

Элина подняла на него глаза. Ей потребовалась вся воля, чтобы сдержать подступающую истерику.