Целитель для Его Величества

Глава 96

Бал в честь принцессы Ирмы был не просто роскошным. Он был ослепительным, оглушающим, пропитанным золотом и мускусом, словно сама королевская сокровищница извергла из себя всё своё содержимое, чтобы ослепить гостей. Воздух дрожал, густой от аромата сотен разгорячённых танцами тел, смешанного с запахом воска, духов на основе апельсинового цвета и едва уловимого металлического привкуса интриги. Хрустальные подвески на люстрах перезванивались в такт музыке, и этот звук, тонкий и неумолимый, ввинчивался прямо в мозг, напоминая, что каждый здесь — лишь игрушка в чьей-то большой игре.

Элина стояла в тени колонны. Холод мрамора, к которому она прижималась лопатками, казался единственным настоящим, единственным неподвижным якорем в этом бушующем море шёлка и фальши. Она вцепилась пальцами в складки своего платья — тёмно-зелёного, почти чёрного в полумраке, цвета ночного леса, который так не вязался с пастельной нежностью, разлитой по залу. Она чувствовала, как внутри неё, где-то под рёбрами, медленно закручивается тугая, холодная спираль. Это была не просто боль. Это была агония, замаскированная под гордость. Сотни свечей пылали в огромных золочёных канделябрах, их огни плясали безумный, языческий танец, отбрасывая тёплый, предательски ласковый свет на разодетых придворных. Музыка лилась из оркестра, расположенного на высоком балконе, и наполняла зал мелодией, которая звучала для неё не иначе как изощрённая, жестокая насмешка. Каждая нота скрипки вонзалась ей в сердце, каждая трель флейты передразнивала её дрожащее дыхание.

Она не хотела быть здесь.

Всем своим существом, каждой клеточкой измученной души она рвалась прочь — в холодную ночь, в тишину пустых коридоров, куда угодно, лишь бы не видеть ЭТО. Она не хотела видеть его танцующим с ней. Смотреть, как его сильные, красивые руки касаются чужой талии, было равносильно тому, чтобы медленно погружать раскалённый клинок в собственную грудь и при этом улыбаться. Но она не могла уйти. Ноги словно приросли к мозаичному полу. Уйти означало признать своё поражение. Уйти означало дать ему — и, что хуже, ей — понять, что она сломлена, растоптана, уничтожена. Она не могла позволить себе такой роскоши, как слабость. Слабость здесь была смертельным ядом. Поэтому она стояла в тени, вжавшись в холодный мрамор, вглядываясь в танцующую толпу сухими, горящими глазами, в которых застыла безмолвная мольба и ненависть. Она смотрела, как заворожённая жертва смотрит на приближающегося удава.

Дэмиан был не просто великолепен. Он был непозволительно, божественно, убийственно красив. Само его присутствие искажало реальность, заставляло воздух вибрировать. На нём был чёрный камзол из плотного, матового шёлка с серебряной вышивкой, которая вспыхивала ледяными искрами при каждом его движении. Вышивка повторяла узор из шипов и терновника — изысканная, но агрессивная, она подчёркивала его широкие плечи, узкую талию и ту невероятную, животную грацию, которая была свойственна только ему. Его волосы, цвета воронова крыла, были зачёсаны назад, открывая высокий, гордый лоб и острые, словно выточенные из камня, скулы, на которые так и падал свет. Но глаза — его глаза цвета грозового неба — были холодны и непроницаемы, как сама вечность. Он двигался с плавной, текучей грацией хищника, огромного дикого кота, который знает, что он — вершина пищевой цепи. Его танец был безупречен, каждое па, каждый жест, каждый наклон головы были полны такой сдержанной силы и власти, что все женщины в зале, независимо от возраста и статуса, провожали его взглядом, полным томного, бессильного обожания. Их вздохи сливались в единый, едва слышный гул, который был ему фоном.

Но он танцевал с ней. С чёртовой Ирмой.

Элина перевела взгляд на принцессу, и спираль в груди сжалась ещё туже. Ирма была в бледно-голубом платье, которое струилось и переливалось, как утренняя речная вода под первыми лучами солнца. Ткань, невесомая и воздушная, облегала её фигуру, как вторая кожа, и разлеталась лёгким облаком при каждом повороте. Её светлые, льняные волосы были уложены в немыслимо сложную причёску, усыпанную жемчугом — сотни крошечных, идеальных слёз застыли в её локонах, мерцая матовым блеском. Она была красива той особенной, хрупкой, фарфоровой красотой, которая вызывала желание защищать, оберегать, положить весь мир к её изящным ножкам. Она улыбалась Дэмиану — тепло, открыто, лучезарно, как будто этот танец был самым важным, самым желанным событием в её жизни. В её глазах цвета летнего неба плескалось искреннее, неподдельное счастье. И это была самая страшная ложь из всех.

Дэмиан держал её за талию. Его ладонь, широкая, сильная, уверенно лежала на бледно-голубом шёлке, пальцы слегка касались изгиба её спины. Он вёл её в танце с небрежным совершенством, наклоняя свою тёмную голову к её светлой и что-то говоря ей на ухо. Элина видела, как шевелятся его губы, видела, как дрожат ресницы Ирмы, как она смеётся в ответ, запрокидывая голову и открывая стройную, лебединую шею.

Элина чувствовала, как внутри неё, из самой глубины, из тёмного, первобытного колодца души, поднимается ревность. Не та ревность, о которой пишут в романах — лёгкая, кокетливая, с привкусом грусти. Нет. Это была горячая, липкая, удушающая, первобытная ярость. Она поднималась от живота, заливая лёгкие раскалённой лавой, сжимая горло так, что становилось невозможно дышать. Она жгла изнутри, выжигая разум, оставляя только одно желание — растерзать. Подойти, схватить эту фарфоровую куклу за её идеальные волосы и отшвырнуть от него. Вонзить ногти в его холёное, красивое лицо, чтобы он тоже почувствовал боль. Её пальцы, скрытые складками платья, сжались в кулаки. Ногти больно впились в ладони, и эта маленькая, отрезвляющая боль была единственным, что удерживало её от безумия. Она не имела права ревновать. Ни морального, ни юридического, ни какого-либо ещё. Она была никем, самозванкой, тенью, которой не должно было быть в этом сияющем мире. Но она, чёрт возьми, ревновала. Ревновала так, что темнело в глазах.

— Больно, должно быть? — раздался бархатный, пропитанный иронией голос прямо за её спиной. Голос скользнул по позвоночнику, как кусочек льда.