Страница 130 из 220
Глава 78
После того как Элина поняла, что Дэмиана отравили, она перестала спать. Это не было осознанным решением, нет. Сон просто перестал существовать для неё как физиологическая потребность, испарился, выжженный всепоглощающим, животным ужасом, который ледяными когтями вцепился в её внутренности. Она не могла позволить себе отдыхать. Не тогда, когда его жизнь висела на волоске, настолько тонком, истончившемся, что его, казалось, мог оборвать даже сквозняк из приоткрытого окна. Не тогда, когда яд, эта мерзкая, вязкая субстанция, которую она чувствовала своим заблокированным даром как гнилую, чернильную реку, медленно, но верно разъедал его изнутри, переваривал его душу, превращая могучего короля в бледную тень. А она не могла сделать почти ничего — потому что её дар был заблокирован, запечатан какой-то неведомой, тёмной силой, потому что проклятый корнецвет всё ещё был в его крови, смешиваясь с ядом, создавая дьявольский коктейль, и она была ослепительно, чудовищно беспомощна. Лучшая целительница королевства, превратившаяся в беспомощного свидетеля казни любимого человека.
Но сдаваться? Нет. Это слово было вырвано из её лексикона. Оно сгорело в горниле её любви.
Каждое утро, когда первые, ещё робкие лучи солнца окрашивали шпили замка в цвет разбавленной крови, она, как призрак, вплывала в его покои. Стража уже не задерживала её, лишь опускала глаза, видя эту страшную, горячечную решимость на её осунувшемся лице. Она клала свои тонкие, ставшие почти прозрачными руки на его тело — на грудь, где билось его сердце, на виски, где пульсировала боль, на живот, где яд свил своё гнездо. Её дар, даже заблокированный, даже ослабленный до состояния тлеющей искры, всё ещё работал. Он трепетал внутри неё, как пойманная птица. Но теперь каждое прикосновение к его отравленной плоти стоило ей непомерной, грабительской цены. Это был не просто обмен энергией. Это была жертва.
Она чувствовала, как её собственная жизнь, самая её суть, перетекает по тонким каналам её вен из неё в него. Каждое касание оставляло в ней пустоту, выгрызало в душе и теле дыру. После сеанса у неё тряслись руки, перед глазами плыли чёрные круги, а ноги становились ватными. Но она продолжала. Потому что видела результат: Дэмиану становилось чуть легче. На час, на два, на миг. Яд отступал, зализывая раны, но не уходил. Она отвоёвывала часы его жизни, отдавая взамен свои.
Прошло пять бесконечных, выматывающих дней, превратившихся в один непрекращающийся кошмар.
Элина стояла у высокого, залитого дождём окна в своей комнате и смотрела на своё отражение в тёмном стекле. Она не сразу поняла, что это она. Из серебристой глади на неё глядела незнакомка. Она выглядела ужасающе — бледная до синевы, как мел, осунувшаяся так, что скулы превратились в острые лезвия, с глубокими, почти чёрными кругами под глазами, в которых застыла какая-то потусторонняя мука. Раньше она была просто худой, с изящными, плавными линиями — теперь она стала почти прозрачной, как дуновение ветра, как призрак, забывший уйти в мир иной. Ткань некогда элегантного платья висела на ней бесформенным мешком, а ключицы выступали так резко, что, казалось, могли проткнуть тонкую, почти пергаментную кожу. Она поднесла руку к стеклу, и призрачная девушка сделала то же самое. Пальцы дрожали.
«Кто ты?» — спросила она про себя, глядя на эту измождённую женщину с горящими, лихорадочными глазами. «Где та Элина, что смеялась, спорила с ним, смотрела на звёзды?» Ответ был тих и страшен: её больше нет. Остался только инструмент для его спасения. Сосуд, полный отчаянной любви. И этого было достаточно. Это имело значение. Только это.
Она должна была спасти его. Чего бы это ни стоило. Даже если цена — она сама.
Собрав остатки сил, она расправила плечи, отчего кости хрустнули, и вновь, словно в бой, пошла к нему.
Запах в его покоях изменился. К привычным ароматам сандала и старых книг примешался сладковатый, тошнотворный запах болезни. Это был запах увядания. Дэмиан лежал на огромной, королевской кровати, утонув в подушках, и смотрел в расписной потолок. Его взгляд был пустым, блуждающим в неведомых ей далях. Он тоже катастрофически изменился за эти дни — стал бледнее, кожа приобрела серый, землистый оттенок, он стал меньше, слабее, как-то сжался в себе. Яд делал своё чёрное дело, методично, безжалостно. Он почти не ел, отворачиваясь от самых изысканных блюд. Почти не говорил, потому что слова давались ему с трудом. Почти не двигался, потому что любое движение вызывало приступ мучительной боли.
Но когда он увидел, как её хрупкий силуэт появился на пороге, в его глазах, всё ещё прекрасных, цвета грозового неба, зажглась искра. Искра жизни, которую могла зажечь только она.