Целитель для Его Величества

Глава 73

Утро умирало, так и не родившись.

Элина стояла у высокого стрельчатого окна, касаясь кончиками пальцев ледяного стекла. Ей казалось, что она приросла к этому месту, стала частью каменной кладки, впитав в себя всю сырость и тоску рассвета. Небо, затянутое плотным, словно валяная шерсть, пологом туч, висело так низко, что, казалось, касалось шпилей дальних башен. Это был не просто пасмурный день — это была агония света. Мир за окном утратил краски, превратившись в монохромную гравюру: угольно-черные силуэты голых деревьев, свинцовая рябь реки вдалеке и белесая мгла, пожирающая горизонт.

Ветер не просто завывал — он выл на разные голоса, словно стая голодных псов, запертых в подземелье. Он бросался на стены башни, тряс оконные рамы, и стекло жалобно дребезжало под его напором. Этот звук проникал под кожу, заставляя вибрировать нервы. Элина плотнее запахнула бархатный халат, но холод шел не снаружи. Холод рос изнутри, из самой сердцевины грудной клетки, растекаясь по венам ледяным киселем.

Вдалеке, над свинцовыми водами залива, метались чайки. Их крики были резкими, надрывными, полными какой-то животной паники. Старая нянька в детстве говорила Элине, что чайки — это души утопленников, которые мечутся перед бурей, предупреждая живых. В это утро их плач звучал не как предупреждение, а как злая насмешка.

Внутри неё происходил странный химический процесс. Облегчение и тревога смешались, образовав гремучую смесь, готовую взорваться от малейшей искры. Она должна была чувствовать триумф. Лиану убирали с доски. Сегодня её главный враг, женщина, пытавшаяся отравить её и убить Дэмиана, исчезнет навсегда. Логика твердила: «Ты победила. Ты выжила. Он выбрал тебя». Но интуиция — древнее, звериное чутье, дремавшее где-то в подкорке, — кричало об обратном. Оно скреблось когтями по сердцу, заставляя кровь бежать быстрее. В воздухе пахло озоном, мокрой шерстью и чем-то ещё — едва уловимым, терпким запахом тлеющего фитиля.

Что-то должно было случиться. Не сегодня. Возможно, не завтра. Но катастрофа уже катилась на неё, набирая скорость, словно снежный ком с горного склона. И она была бессильна остановить это падение.

Тишину разрезал стук.

Он был не громким, но каким-то слишком резким, слишком четким. Три удара костяшками пальцев по дубовой филенке. Звук разорвал вязкую тишину покоев, заставив Элину вздрогнуть. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, пульсируя в висках.

— Войдите, — её голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри неё все оборвалось. Она гордилась этой способностью — прятать ураган за фарфоровой маской спокойствия.

Дверь отворилась с тяжелым, низким стоном. Петли, кованые ещё при деде нынешнего короля, всегда пели свою скорбную песню. На пороге возник стражник — немолодой уже воин с глубокими шрамами на скулах, в парадном нагруднике, начищенном до зеркального блеска, несмотря на ранний час. В его мозолистых руках, державших меч и копье с той же легкостью, что и младенца, сейчас покоился небольшой предмет, казавшийся хрупким и неуместным.

Свиток.

Маленький, перевязанный алой лентой с сургучной печатью. На алом воске был оттиснут герб королевского дома — вздыбленный лев, пронзающий змею. Символ силы, побеждающей предательство.

Элина почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Желудок скрутило спазмом. Она знала, что в этом свитке. Знала ещё до того, как стражник открыл рот. Приглашение на казнь. Пусть и не на кровавую, но на казнь репутации и судьбы.

— Леди Элина, — голос стражника звучал глухо, обезличенно, как и положено королевскому вестнику. Он не смел поднять на неё глаза. Слишком много слухов ходило о том, какую роль сыграла эта тихая целительница в падении королевской сестры. — Его Величество король Дэмиан приглашает вас на утреннюю церемонию оглашения приговора. Сегодня леди Лиану Вэллс высылают за пределы столицы.

Высылают.

Это слово ударило её под дых. Не «казнят», не «заточат в темницу», а «высылают». Изгнание. Для таких, как Лиана — аристократки до мозга костей, дышавшей властью и интригами с пеленок, — это было хуже смерти. Смерть овеяна ореолом трагедии, она оставляет память. Изгнание же — это небытие, это вычеркивание из жизни, это признание того, что ты — пыль.

Элина сглотнула горькую слюну. Во рту пересохло, словно она жевала мел.

— Я приду, — произнесла она, и эти два коротких слова прозвучали как приговор, который она выносила самой себе. — Можете идти.

Стражник поклонился, прижимая кулак к сердцу, и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Стон петель прозвучал на этот раз зловеще, как скрип крышки гроба.