Целитель для Его Величества

Глава 71

Воздух Тронного зала, казалось, намертво впечатался в её легкие. Не тот разреженный, пахнущий пылью вековых гобеленов и металлом доспехов воздух, а сгусток напряжения, звон тишины, расколовшейся от его слов. Элина всё ещё слышала этот голос. Не ушами — каждой клеточкой тела, вибрирующей от пережитого шока.

«Кто против неё — тот против меня»

.

Эта фраза впечаталась в сознание раскаленным клеймом. Дэмиан, её Дэмиан, бледный как полотно, с каплями пота на висках, опирающийся на трость, которая, казалось, вот-вот треснет под тяжестью его воли, произнес это. Не прокричал. Не прорычал. Сказал тихо, почти устало, но так, что у советника лорда Грейвза дернулась щека, а пальцы, унизанные перстнями, сжались в кулак. Воздух в зале стал вязким, как смола. И в этой вязкой тишине она победила.

Но почему же тогда, черт возьми, ей так страшно?

Она шла по коридору, и собственные шаги отдавались в висках набатом. Шла, не разбирая дороги. Босая? Нет, на ней мягкие туфли, но она не чувствовала соприкосновения с холодным камнем пола. Реальность расплывалась по краям, оставляя лишь один четкий, пульсирующий центр — его образ. Дэмиан, пошатнувшийся, когда адреналин схватки с Советом схлынул. Дэмиан, на чьей скуле слишком резко обозначились тени, а губы приобрели синеватый оттенок, который она научилась ненавидеть за эти месяцы. Он выплеснул остатки сил не на исцеление, не на борьбу с проклятием, пожирающим его изнутри, а на неё. На её защиту.

Это осознание жгло похуже пощечины. Она должна найти его. Не как победительница ищет трофей, а как утопающий хватает воздух. Ей нужно было убедиться не в его словах — в его реальности. Прикоснуться к шершавой ткани его сюртука, ощутить жар его кожи, поймать взгляд его серых, как грозовое море, глаз. Убедиться, что эта жертва не забрала у неё его окончательно. Что он не растворится миражом, оставив после себя лишь ледяную пустоту трона.

Коридор изгибался змеей. Факелы в тяжелых кованых кольцах чадили, бросая на стены пляшущие, уродливые тени. Элине казалось, что эти тени насмехаются над ней, перешептываются за спиной. Она завернула за угол, готовая к новой вспышке тревоги, к поиску, который мог затянуться…

И замерла. Сердце рухнуло в пятки, а потом взлетело к горлу, перекрывая дыхание.

Он был там. В конце этого бесконечного каменного зева.

Дэмиан стоял, вернее, пытался стоять, опираясь на стену так, словно она была единственной опорой во вселенной. Трость — проклятая, инкрустированная серебром черная трость — была не просто аксессуаром, а костылем, в который он вцепился так, что побелели не только костяшки пальцев, но и запястья. Его голова, обычно гордо поднятая, сейчас безвольно прислонилась к холодной кладке. Глаза были закрыты, ресницы, отбрасывающие длинные тени на бледные скулы, подрагивали. Каждый вдох давался ему с боем. Грудная клетка вздымалась рывками, а на выдохе срывался едва слышный, сдавленный хрип. Не просто усталость. Агония. Боль, которую он прятал там, в зале, вложив остатки энергии в голос, а не в лекарство.

Внутри Элины что-то беззвучно закричало. Это был не страх. Это была ярость. Ярость на Совет, который вынудил его пройти через это. Ярость на проклятие, что медленно, по капле, выпивало из него жизнь. Ярость на себя — за то, что позволила ему сделать это. Она преодолела расстояние между ними быстрее, чем успела осознать. Тревога превратила её ноги в крылья, а сердце — в раскаленный мотор.

— Дэмиан! — её голос прозвучал надломленно, с той хрупкой нежностью, за которой прячется ужас. Она встала прямо перед ним, боясь дотронуться до этого живого, страдающего совершенства. — Тебе плохо? Прошу, не молчи!

Ресницы дрогнули. Он открыл глаза. И это было ударом. Потому что в этом взгляде не было ни страдания, ни мольбы о помощи. В их серой бездне плескалась всепоглощающая усталость — тяжелая, вековая, как будто он нес на своих плечах груз сотен прожитых лет. Но за этой пеленой, в глубине зрачков, горело что-то еще. Что-то голодное, дикое и абсолютно несломленное. Что-то, что смотрело прямо на нее и только на нее.

— Мне плохо… — его голос был низким, надтреснутым, шелестящим, как пергамент. Он сделал паузу, во время которой Элина перестала дышать. — Когда ты далеко.

Эти слова обожгли. Это не было красивой фразой. Это была констатация факта, в которой звучала такая обнаженная нужда, что у нее подкосились ноги. Он не кокетничал. Он признавался в своей слабости, имя которой — Элина. Расстояние в несколько метров для него равносильно пытке. И она это чувствовала. Чувствовала, как между ними натянута невидимая нить, и каждый его шаг прочь рвет эту нить, заставляя кровоточить их обоих.

— Я здесь, — выдохнула она, сократив расстояние. — Я всегда здесь, Дэмиан. Слышишь? Теперь всегда.

И тут он начал выпрямляться.

Это было зрелище, от которого у Элины перехватило дыхание и защипало в носу. Медленное, мучительное, титаническое усилие. Он оторвал спину от стены, и она увидела, как судорогой свело мышцы его пресса под тонкой тканью рубашки — мышцы, которые напряглись, чтобы удержать корпус. Трость скрипнула, принимая на себя непомерный вес. Лицо Дэмиана осталось бесстрастным, лишь желваки заходили ходуном, а вены на шее вздулись от напряжения. Он пересиливал не только боль — он пересиливал саму физическую немощь, гравитацию, судьбу. И он делал это ради неё. Чтобы не стоять перед ней сломленным. Чтобы быть равным.

Шаг.

Она слышала, как стукнула трость о камень. Сердце пропустило удар. Шаг. Еще один. Он двигался с грацией раненого хищника — медленно, но неумолимо, и в каждом движении чувствовалась смертельная опасность. И прежде чем Элина успела что-либо сказать, пропасть между ними исчезла.

Он оказался вплотную. Жар его тела ударил в неё горячей волной, окутал, завернул в кокон. Запах — сандал, горький миндаль и что-то грозовое, острое, как озон перед бурей, — перекрыл вонь факелов и каменной пыли. Она чувствовала его дыхание у себя на виске, влажное и такое живое, что хотелось плакать от счастья.

— Элина, — произнес он. Всего лишь имя. Но в его устах оно прозвучало как молитва, как самое сокровенное заклинание.

— Да? — её голос предательски сорвался на шепот. Горло сжал спазм, в котором смешались страх, облегчение и запредельная, сводящая с ума любовь.