Целитель для Его Величества

Глава 63

— Ты пришла сюда, чтобы спасти свою жизнь, — сказал он утвердительно, голосом, лишённым всяких эмоций. Это был голос судьи, зачитывающего приговор. — Не мою.

— Да, — повторила она. Каждое слово давалось ей с физической болью, словно она глотала битое стекло. — Когда ты заболел, это был хаос. Нам принесли указ: «Если король умрёт, вся семья будет признана соучастницей заговора и казнена без суда и следствия». Даже я. В тот момент я была не целителем, Дэмиан. Я была испуганной девчонкой, которую поставили перед выбором: умереть на плахе или попытаться совершить чудо. Я выбрала второе. Я пришла сюда из животного, липкого, парализующего страха смерти.

Лиана издала короткий, торжествующий смешок, но Элина и Дэмиан даже не взглянули на неё. Они существовали сейчас в каком-то своём, герметичном аду.

— И ты врала мне всё это время, — сказал Дэмиан. — Каждый день. Каждую минуту.

— В основном — да, — она готова была разрыдаться, но ярость на саму себя держала её в вертикальном положении. — Я врала о том, как получила свой дар. Я врала о том, где училась. Я сочиняла истории, чтобы ты не вышвырнул меня вон и не отправил на эшафот. Я боялась, что ты узнаешь правду и увидишь во мне не спасительницу, а загнанную в угол шавку.

Тут он наклонился чуть вперёд. Движение далось ему тяжело, на лбу выступила испарина. Он смотрел на неё так, словно пытался разглядеть что-то за пеленой её слов.

— Ты врала, что любишь меня. — Это был не вопрос. Это был приговор. Окончательный, не подлежащий апелляции.

И тут весь её искусственный покой, вся выстроенная стена самообладания дала трещину. Вот он, момент истины. Сказать «Да, врала» — и сжечь последний мост. Сказать «Нет, это единственная правда во всей этой истории» — пойти против всего, что она только что наговорила, выставить себя ещё большей истеричкой.

Она подумала о его руках. О том, как они держали её лицо в ту ночь, после особо тяжёлого сеанса исцеления. О том, как он шептал её имя, когда метался в лихорадке. О том, как его губы впервые коснулись её виска — не страстно, а благоговейно, словно она была святыней. Она не притворялась тогда. Она вообще не могла притворяться рядом с ним — именно это её и погубило. Рядом с ним она становилась слабой, настоящей, голой.

Но он смотрел на неё глазами, в которых плескалась боль предательства, смешанная со смертельной обидой. И Лиана стояла за его спиной, как демон-хранитель, кивая с фальшивым сочувствием. Если сейчас она скажет правду, Лиана растопчет её, выставив сумасшедшей лгуньей, мечущейся из стороны в сторону. У неё не было доказательств. У неё не было дара, чтобы показать ему истинность своих чувств. У неё ничего не было.

Она сделала выбор. Самый страшный и самый самоубийственный в своей жизни. Она решила уйти красиво, не унижаясь до бесполезных оправданий.

— Да, — сказала она, и голос её предательски дрогнул на этом коротком слове, сломавшись, как хрустальная нота. В этом «да» было столько скрытого крика, столько невыплаканных слёз, что это услышал бы даже глухой. — Да.

В этот момент что-то умерло. Она видела это в его глазах. Зрачки расширились, поглотив радужку, превратив его взгляд в две бездонные чёрные дыры. С губ слетел звук — не вздох, а скорее беззвучный стон. Корабль их общей истории налетел на рифы и разломился пополам.

Дэмиан закрыл глаза. Его лицо превратилось в посмертную маску, лишённую красок и жизни. Пальцы, сжимавшие подлокотники, медленно разжались, словно он только что выпустил из рук последнюю надежду.

— Уйди, — сказал он. Слово было тихим, но оно пронеслось по комнате ураганом.

— Дэмиан, пожалуйста, я… — слова сами рвались из горла, дикие, нелогичные, рождённые паникой.

— Уйди, Элина. — Он повторил, и на этот раз в голосе прорезалась та сталь, которая когда-то поразила её в самое сердце. Холодная, острая, убийственная. Он даже не открыл глаз. Он больше не хотел её видеть.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Пятки босых ног прилипали к холодному камню. Она развернулась и вышла, оставив за спиной торжествующий смех Лианы, который она уже слышала не ушами, а прямо мозгом, как скрежет когтей по стеклу.

Она не помнила дороги обратно. Коридоры сливались в один серый, бесконечный туннель отчаяния. Очнулась она только тогда, когда с размаху врезалась лбом в холодное стекло окна в своей комнате. Ледяная поверхность обожгла разгорячённую кожу. За окном была ночь — бескрайняя, равнодушная, усыпанная звёздами, которым не было никакого дела до рушащихся человеческих судеб.

И тут плотину прорвало. Она рухнула, но не на пол. Она рухнула внутрь себя. Камень за камнем. Она смотрела в чёрное небо и чувствовала, как рушится её внутренняя архитектура. Та стена, которую она строила годами — стена самообладания и гордости, — рухнула первой, подняв облако ядовитой пыли. За ней рухнула башня надежды, та самая глупая башня из слоновой кости, где она хранила их непроговорённое будущее. И сердце… сердце не разбилось. Оно просто перестало биться на целую вечность, замерло в груди мёртвым, холодным комком.

Она потеряла его. Нет, всё гораздо хуже — она самолично отдала его в руки врага, подтвердив всю ту грязь, которую вылила на неё Лиана. Она позволила ему поверить в то, что их связь была фарсом. Не потому, что он разлюбил её. А потому что она оказалась слишком трусливой и благородной в своей трусости, чтобы бороться за правду. Она испугалась, что он не поверит её словам о любви после всего вороха лжи. И этот страх парализовал её в самый важный момент.

— Ты дура, — прошептала она сама себе, глядя в равнодушные звёзды. — Ты глупая, жалкая, слабая дура. Ты только что своими руками убила то единственное, что делало тебя живой.

Ярость на саму себя была дикой, животной, неконтролируемой. Она сжала кулак — да так, что ногти прокусили кожу на ладони до крови — и со всей дури ударила по каменному подоконнику. Раздался мерзкий хруст, смешанный с влажным звуком разрываемой плоти. Острая, обжигающая боль пронзила руку от костяшек до локтя. Кровь — горячая, тёмная — тут же закапала на серый камень, собираясь в маленькую зловещую лужицу. Но она даже не поморщилась. Она смотрела на кровь почти с благодарностью. Физическая боль, яркая и бескомпромиссная, на секунду перекрыла ту чудовищную, чёрную пустоту, что разверзлась внутри. Но лишь на секунду. Когда пульсация в руке утихла, пустота вернулась. И она стала ещё больше. Намного, невыносимо больше.