Чужой берег

Глава 11

Я не побежал к лестнице. Внизу шла драка, и я это слышал по звуку. Тяжёлый удар, что-то опрокинулось, кто-то вскрикнул коротко и оборвал.

И мне на этой драке было делать решительно нечего.

Я не боец и никогда им не был. В прошлой жизни я дрался последний раз лет в двенадцать, а в этой у меня тело двадцати четырёх лет, которое умеет держать ланцет и не умеет ничего больше. Лестница там узкая и деревянная, на ней двоим не разойтись, и человек, сунувшийся туда третьим, годится только на то, чтобы получить по голове и лечь под ноги.

Так что я остался стоять. И стал глядеть на Гардинга.

А вот это оказалось куда полезнее. Комиссионер стоял у двери, положив руку на ручку, и лицо у него я увидел совсем не то, что минуту назад.

Минуту назад он был совершенно спокоен. Он вежливо сообщил мне, что я отсюда не уплыву, и сообщил так, как говорят о погоде, потому что у него всё было рассчитано и всё шло по его расчёту. А нынче у него дёрнулась щека.

Он повернул голову к двери, потом на меня, потом опять к двери. В этом движении я не увидел ни угрозы, ни насмешки. Одно обыкновенное недоумение. Он не понимал, что происходит.

Значит, это не его люди и внизу дерётся не тот, кого он позвал, чтобы меня придержать, а кто-то посторонний. И покуда он не понимает, у меня есть время.

— Джеймс! — крикнул Гардинг в дверь.

Внизу не ответили.

— Джеймс!

Опять ничего.

Комиссионер выругался по-английски и шагнул к лестнице, и вот тут снизу послышались шаги. Поднимались неторопливо, не спеша и не таясь, и лестница под этим человеком скрипела через ступеньку. Я считал ступени. Гардинг попятился в комнату.

В дверях встал неизвестный. Его я ни разу не видел, но сразу понял, что это именно тот, о ком мне рассказывал Хэйворд.

Высокий, в хорошем тёмном платье, которое сидело на нём как влитое и было теперь порвано у плеча по шву. Лет сорока пяти. Лицо длинное и чисто выбритое, с крупным носом и с той жёсткой складкой у рта, какая бывает у людей, привыкших приказывать.

Костяшки правой руки у него были разбиты и кровоточили.

Он оглядел комнату, нашёл меня глазами и остановился.

— Господин Вершинин?

Сказал он это чисто, по-русски.

— Он самый.

— Хорошо. — Незнакомец шагнул в комнату. — Я вас третий день ищу.

Гардинг заговорил по-английски, быстро и зло. Незнакомец выслушал, не перебивая, и ответил ему — тоже по-английски и длинно.

Я понял то, о чём говорил Хэйворд, когда рассказывал про этого человека. Мужчина говорил бегло и хорошо, а всё-таки не как англичанин. Что-то в этом было такое, чего я не назову. Не выговор, а построение фразы. Так говорит человек, который выучил язык не дома, а прожив много лет в чужой стране.

Гардинг слушал и багровел. Потом обернулся ко мне.

— Господин Вершинин, — сказал он по-русски. — Вы этого человека знаете?

— Нет.

— Он утверждает, что пришёл к вам.

— Я вижу.

Комиссионер помолчал.

— Внизу мои люди, — сказал он.

— Живы?

Незнакомец ответил вместо него, и ответил спокойно.

— Живы. Приказчик сидит на полу и держится за нос, а второй лежит — через четверть часа встанет. Оружия я не доставал, и никого не убивал, и ничего у вас не взял. Я пришёл в контору, открытую для посетителей. Мне сказали, что вы заняты. Я сказал, что подожду. Меня взяли за плечо и повели к двери. Не люблю, когда меня берут за плечо.

— Вы человеку разбили лицо оттого, что вас взяли за плечо⁈

— Да, — сказал он.

И не прибавил ничего. Не стал ни оправдываться, ни объяснять. Просто согласился и на этом закончил — и я понял, что это у него не в первый раз.

Я сел в то самое кресло, из которого встал пять минут назад. Движение это было самое трудное за весь день. Сел я хорошо: ровно, не спеша, положив руки на подлокотники. И заговорил только тогда, когда убедился, что голос выйдет ровным.

Хотелось мне другого. Выйти вон, за спину этому человеку, спуститься по лестнице и оказаться на улице, где светло и людно, где меня никто не держит. Только вышла бы из этого ошибка — и ошибка крупная.

Ежели я выйду отсюда так, то выйду человеком, которого спасли. Гардинг завтра же напишет в Лондон и в Петербург, что подлекарь Вершинин оказался не тем, за кого себя выдавал, и что он сбежал из конторы, когда его прижали.

А после это письмо ляжет на стол тому, кто в Компании ведает такими делами, и я про это узнаю последним. И через год, где-нибудь в Ново-Архангельске, мне это припомнят.

Уходить надо было иначе.

— Александр Иванович, — сказал я. — Сядьте, пожалуйста. Нам надо договорить.

Гардинг поглядел на меня с удивлением.

— Договорить?

— Именно. Вы четверть часа назад сказали мне, что я отсюда не уплыву. Я хочу разобрать это по порядку, потому что вы, по-моему, ошиблись.

Незнакомец в дверях чуть шевельнул бровью и остался стоять, привалившись к косяку. Комиссионер сел за свой стол. Не оттого, что послушался. Он не знал, что делать, и ему нужно было хоть какое-то привычное движение.

— Первое, — сказал я. — Ответа у меня нет, и это правда.

— Вы говорили, что вы человек Евграфа Саввича.

— Говорил, и это тоже правда. Проверьте письмом, вам подтвердят. Только человек Евграфа Саввича и человек, который везёт вам ответ, — не одно и то же.

Я поглядел ему в глаза.

— Продолжайте, — сказал Гардинг.

— Вы сами мне только что сказали, что послали за ответом в понедельник.

— Послал.

— Куда?

Комиссионер молчал.

— Вы послали не наугад, — сказал я. — Вы послали к определённому человеку, потому что знали, кому послано и с кого спросить. И это не я, потому что ко мне никто не приходил. Про ваш ответ я в первый раз услышал четверть часа назад, у этой самой двери. Ежели бы я его вёз, я бы его вам отдал, и мы бы с вами уже пили чай по второму разу.

Выкручиваться приходилось всеми возможными способами. Я не мог провалить задание, которое дал мне капитан. Более того, я желал выбраться отсюда и вернуться на «Камчатку».

Поэтому я начал вешать лапшу Гардингу на уши. И присутствие незнакомца мне помогало, ведь он, судя по всему, выступал в качестве моего союзника.

Правда, с этим мне предстояло только разобраться. Пока что этот мужчина не спешил ничего объяснять.

Гардинг забарабанил пальцами по столу.

— Допустим, вы говорите правду, — кивнул он.

— Второе, — сказал я. — На «Камчатке» есть человек, который сходит на берег всякий день с самого нашего прихода. Один, со своей шлюпкой.

— Как его зовут?