Страница 35 из 75
После шторма у нас разбило шлюпку и унесло часть фальшборта, и всё это чинили на английской верфи. А верфь работала не на нас одних, и очередь двигалась, как двигается всякая очередь.
Я стоял и, признаться, обрадовался вдвое.
Во-первых, лишние дни на берегу означали свежую пищу, а свежая пища для команды перед Атлантикой дороже всего.
А во-вторых, у меня в кармане лежало письмо Маршалла в Хаслар, и я до сих пор не знал, когда сумею туда попасть.
Теперь сумею.
После обеда я взялся за завтрашнее. Шкипера с «Николая» надо было колоть шестнадцатого, и я весь остаток дня готовил то, что должно быть готово.
Скородумова я позвал в лазарет и выложил всё на стол.
— Владимир Гаврилович, завтра вы при мне.
— Знаю. Антон Григорьевич сказывал.
— Тогда слушайте, что мы будем делать, потому что делать это придётся быстро, а объяснять на месте будет некогда.
Я разложил инструмент.
Троакар — это трубка со вставленным внутрь острым стилетом. Им протыкают, после вынимают, а трубка остаётся в груди, и через неё идёт жидкость.
— Первое. Всё, что войдёт в человека, кипятим.
Скородумов поднял брови.
— Троакар?
— И его, и канюлю, всё. Четверть часа в кипятке, и после не хватать руками за то, что войдёт внутрь.
— Дык он же железный, что ему сделается.
— Ему ничего, — я поглядел на него. — А человеку сделается. Владимир Гаврилович, я вам это уже объяснял в августе, и вы тогда согласились.
— Про руки помню.
— Тут то же самое, только хуже, потому что мы лезем в грудь. Ежели в груди заведётся, мы его потеряем, и потеряем не за день, а за неделю, и он будет гнить у нас на глазах.
Фельдшер помолчал.
— Ладно, — сказал он. — Кипятить так кипятить.
Он взял со стола канюлю и повертел её в пальцах. И пальцы у него были спокойные.
За этими пальцами я следил с августа. С того самого дня, как мы уговорились сокращать, я всякое утро глядел, как он берёт склянку и как держит пестик.
В августе они ходили. Мелко, но ходили, и он их прятал. А нынче он держал тонкую медную трубку двумя пальцами и вертел её, разглядывая на свет, и она у него не дрожала вовсе.
— Владимир Гаврилович.
— А?
— Руки.
Он поглядел на свою руку и вдруг усмехнулся.
— Заметили.
— Ещё бы. Когда прошло?
— Дык с неделю, — он положил канюлю. — Я и сам не сразу приметил. Пошёл бриться, и вдруг гляжу, а бритва не пляшет.
Брились у нас по субботам и накануне табельных дней, и брились наверху, потому что внизу темно.
Делалось это так. С камбуза брали кипятку в жестянку, разводили забортной, потому что пресную на бритьё никто не даст. Мыла казённого нет, есть у кого своё, а у кого нет, тот мылит щёлоком или размоченным сахарным мылом, какое выменяет у баталёра. Бритва одна на артель, и та артельная, и хранит её тот, кому доверили. Перед делом её правят на ремне, ремень висит на переборке, и по нему водят долго, потому что вода солёная, и всякая бритва от неё садится за месяц.
Зеркало есть не у всякого. У кого нет, тот бреется в чужие руки. Садится на банку, задирает подбородок, а товарищ его скоблит, и оба молчат, потому что говорить тут нечего и незачем.
Бороду носить нельзя. Бакенбарды дозволены, и оттого половина команды при бакенбардах, а подбородки голые.
Я на это глядел с лекарским интересом. Одна бритва на восемь человек, солёная вода и порезы на шее — это как раз то, отчего заводятся чирьи, а из чирья на шее выходит вещь скверная. Оттого я и завёл, чтобы порезанное мазали, и оттого же держу в лазарете свою бритву и никому её не даю.
А ежели руки ходят, то по такому делу бреющийся себя режет непременно. Скородумов брился в чужие руки два месяца.
Я записал это себе в тетрадь при нём, и он видел, что я записал. Обольщаться я, впрочем, не стал.
Руки перестали трястись, и это первое, что уходит. А то, что сидит глубже, никуда не делось и не денется ещё долго. Полгода, год, а у иных не проходит вовсе. Мы с ним прошли месяц. А впереди два года.
— Владимир Гаврилович, я вам скажу прямо. Это только начало.
— Знаю, — сказал он спокойно. — Я не мальчик.
Дальше мы разобрали роли.
Больного сажаем, наклоняем вперёд, руки на спинку стула. Так рёбра расходятся, и промежуток между ними шире. Скородумов держит плечи, и держит крепко, потому что человек при проколе дёрнется непременно. Новицкий подаёт.
Я вхожу по верхнему краю нижнего ребра, а не по нижнему краю верхнего, потому что вдоль нижнего края ребра идут жила и нерв, и попасть в них означает залить всё кровью.
— И самое главное, — сказал я. — Как я вытащу стилет, вы мне подаёте палец.
— Чей палец?
— Свой, — я показал. — Я держу канюлю, а вы затыкаете её пальцем всякий раз, как я скажу «стой». Потому что ежели туда пойдёт воздух, мы его убьём быстрее, чем вода его задушит.
Скородумов поглядел на канюлю уже иначе.
— Мудрёно.
— Зато просто. Я говорю «стой», вы затыкаете. Я говорю «пускай», вы отпускаете.
Мы повторили это раз двадцать, на пустом столе, покуда он не стал делать это не думая.
Часу в седьмом явился Прошка.
Пришёл он не так, как всегда. Обыкновенно он влетает, гремит чем-нибудь и начинает рассказывать с середины. А тут остановился в дверях, потоптался и стал глядеть в настил.
Я понял сразу.
— Сказали?
Он поднял голову.
— Вы знали, Андрей Ильич?
— Знал.
— С которых пор?
— С позавчерашней ночи.
Прошка молчал. И вот это молчание было хуже всякого упрёка.
— Прохор, слушай. Я тебе не сказал нарочно, и объясню отчего. Ты бы всё это время ходил и изводился, а поделать всё равно ничего не мог. Расписание служителей утверждает шкипер, и подлекарь тут не указ.
— Дык я…
— Погоди. Я не оправдываюсь, я объясняю, — я поглядел на него. — Ежели я неправильно решил, скажи прямо.
Он подумал.
— Неправильно, — сказал он. — Надо было сказать.
— Согласен. Виноват.
Служитель моргнул, потому что перед ним, я думаю, ни разу в жизни не извинялся человек при должности.
— Когда переводят?
— С завтрашнего. Боцман сказал.
— К шкиперской части?
— К ней. При Петре Севастьяновиче буду.
Я сел на сундук. Весь день думал, что стану с этим делать. Пойти к Новицкому и просить, чтобы тот пошёл к шкиперу. Пойти самому. Придумать, что служитель мне необходим при завтрашней операции.
И всё это было слабо. Людей у шкиперской части и правда не хватает, а лазарет обойдётся.