Чужой берег

Дальше я стал стучать, как делал уже при Завалишине. Если приложить палец к груди и стукнуть по нему другим, то над здоровым лёгким звук выйдет ясный и полый, как над пустым бочонком. Над жидкостью он глухой и короткий, будто стучишь по бревну. Это я знал с прошлой жизни, и это же коротко объяснил Новицкому.

Слева у него было ясно сверху донизу. Справа сверху ясно, ниже глуше. А от середины лопатки и вниз пошло глухо, как по бревну, и глухота эта шла ровной чертой, которую я вёл пальцем.

Я провёл по этой черте пальцем и запомнил.

Потом взял трубку, приложил раструб справа сверху и послушал. Дыхание есть, хорошее. Ниже. Слабее. Ещё ниже, у самой черты, которую я нашёл стуком. И там дыхания не было. Тишина, будто я приложил трубку к стене.

Я переставил на левую сторону, на том же уровне. Там дыхание было в порядке. Обратно направо. Тишина.

Всё сложилось так ясно, что мне даже стало неловко за англичан, которые сказали «чахотка».

— Ефим Фадеевич, скажите. Как это началось?

— Дык… — он подумал. — Кольнуло. В боку. Недели три. Потом кашлял день, потом перестал. А задыхаться стал после.

— Кололо при вдохе?

— При вдохе.

— А потом прошло?

— Отпустило, а дышать хуже.

Я поднялся и повернулся к Новицкому.

— Ваше благородие, дозвольте доложить.

— Докладывайте.

— Это не чахотка. У него в груди вода. Справа. Между лёгким и рёбрами.

Новицкий нахмурился.

— Откуда?

— Сперва было воспаление плевры, оттого и кололо при вдохе. Потом воспаление дало жидкость, и она натекла в грудь. А как натекла, колоть перестало, потому что плевра уже не трётся. Зато жидкость поджала лёгкое снизу, и оттого одышка. — Я показал на груди больного черту. — Вот до сих пор. Выше воздух, ниже вода. Оттого справа снизу глухо и не слышно дыхания вовсе, а слева всё чисто.

Новицкий смотрел на меня.

— И что это меняет?

— Всё меняет, ваше благородие. Чахотка тут не лечится. Человек с чахоткой сохнет, кашляет кровью и умирает за год или за три, и сделать нельзя ничего. А воду из груди можно выпустить.

Шкипер поднял голову.

— Как выпустить?

— Проколоть между рёбрами и слить. Это делают, Ефим Фадеевич. Не часто, но делают, и делают давно.

Новицкий молчал.

— Я такое видел один раз, — заметил он.

— И как?

— Скверно, — он поморщился. — Прокололи, вода пошла, а следом воздух зашёл в грудь, и человек посинел и помер к вечеру.

Вот это был правильный страх. Грудь у человека устроена так, что лёгкое держится в ней на разности давления. Ежели проколоть стенку и впустить воздух снаружи, лёгкое сожмётся, как проколотый пузырь, и человек станет задыхаться уже от того, что лёгкому нечем расправиться.

В моё время это делали с трубкой и клапаном, и делали за десять минут. Здесь клапана нет. Есть троакар с канюлей, и есть руки.

— Воздух зайдёт, ежели канюля стоит открытая, — сказал я. — А ежели её сразу заткнуть, как пойдёт вода, то не зайдёт.

— Как заткнуть?

— Пальцем, — я показал. — Вводим, вода идёт, палец на конце. Отпускаем, идёт ещё. Опять палец. И так, покуда идёт. А как перестанет, вынимаем и тут же зажимаем кожу.

Новицкий думал.

— Кто вводить станет?

— Кто умеет.

— Вы умеете?

Отвечать было нельзя, потому что правдивый ответ был «делал сотни раз», и объяснять, где и когда, я не мог.

— Знаю, куда и как, — сказал я. — Читал и видел.

Он поглядел на меня долго.

— Нынче не станем, — сказал он наконец.

— Согласен.

— Отчего согласны?

— Оттого что к такому делу надо готовиться. Троакар нужен чистый, кипячёный. Больного надо посадить и наклонить, а не класть. Нужен человек держать и человек подавать. И надобно поглядеть его ещё раз завтра, не пойдёт ли жидкость на убыль сама, потому что бывает и так.

Новицкий кивнул.

— Завтра пятнадцатое, коронация, и мы при капитане с утра. Стало быть, шестнадцатого, — решил он.

— Так точно.

Он повернулся к шкиперу.

— Ефим Фадеевич, слышали? — спросил Новицкий.

— Слыхал, — сказал тот, и голос у него сделался другой. — Стало быть, не чахотка?

— Не чахотка.

Шкипер закрыл глаза и полежал так.

— Ну, слава те господи, — сказал он.

Дальше я велел ему сидеть, а не лежать, и дал распоряжения его юнге, который стоял в дверях и таращился.

Велел держать его полусидя, подушки под спину. Есть понемногу, воды не жалеть, но и не заливаться. И ежели станет хуже, ежели посинеет или начнёт хватать воздух ртом, бежать на «Камчатку» в любой час.

Новицкий слушал и не поправлял. А потом мы вышли на палубу. И я, к собственному удивлению, увидел уже нашего юнгу. Ермакова.

Он стоял на пристани, у самых сходней «Святого Николая», и разговаривал с матросом с этого судна.

Разговаривал он не мимоходом.

Я это понял по тому, как они стояли. Близко, вполоборота к воде, и матрос что-то объяснял руками, а Ермаков слушал, наклонив голову.

Потом матрос кивнул, и Ермаков сунул ему что-то в руку. Свёрнутое. Маленькое. Матрос спрятал за пазуху.

Я замер у борта и начал считать. «Святой Николай» идёт с лесом в Лондон, а из Лондона домой, в Архангельск. С ним уходит почта. Ермаков передал матросу свёрток. Стало быть, письмо или деньги, или то и другое.

Кому?

У дворового мальчишки, бежавшего из-под барина, родни нет, а кто есть, тому писать опасно.

Кому — я знал.

Аграфена Ермакова, мещанка ямбургская, за сорок два рубля признавшая чужого мальчишку своим Ильёй. Живая баба с приложенной рукой, двое свидетелей при ней, и всякий из троих может завтра проговориться, продать или просто испугаться. Я это себе представлял и тогда же решил, что живой свидетель хуже покойника.

А нынче выходило, что дело не кончилось той осенью.

Ей платят до сих пор. Иначе незачем ловить попутное судно и совать матросу свёрток за пазуху, когда впереди два года и почты не будет вовсе.

Стало быть, дело на берегу заведено надолго: вдове платят помесячно, и платить будут все два года, покуда его нет. А этот свёрток последний, какой он мог передать своими руками.

И платит не он. Юнге положено казённого жалованья столько, что до Ямбурга и письмо-то не дойдёт.

Платит тот, кому он слово дал. А Илья только относит.

Спрашивать я его не стану. Я уже спрашивал, и он ответил мне «я слово дал», и больше я из него не вытяну ничего.

Он мне не лгал ни разу. Он просто отвечал не на всё, и я это принял.