Чужой берег

— Слушал, — согласился он. — Вы говорили дочери, а думали, что говорите в пустоту. Человек, который знает, что его понимают, говорит одно. Человек, который думает, что его не понимают, говорит другое — и говорит правду. Мне нужна была вторая.

— И что вы услышали?

— Что вы не торговались. — Маршалл сел. — Вы могли сказать ей, что сталь у нас худая, а цена высокая, и просить сбавить. Всякий бы сказал, и я бы сбавил. А вы говорили про фаску и про то, что точит тот, кто резать будет. Час говорили и ни разу не заговорили про деньги, покуда я сам не назвал цену.

Он вновь потёр свои узловатые пальцы.

— И ещё я услышал, как вы про иглу ответили. Про то, что станете шить корабельной, обточив на бруске. Вы это сказали мне в лицо и по-русски, зная, что я не понимаю. Стало быть, сказали не мне, а себе. Такое врать бесполезно.

— А ежели бы я стал торговаться?

— Тогда я взял бы с вас девять фунтов вперёд, — сказал Маршалл ровно. — И набор был бы у вас тот же. Только сюда бы вы нынче не пришли.

Я кивнул.

— Дурно это с моей стороны, — прибавил он. — Знаю. Мне довелось восемь лет прослужить в чужом флоте, и я там держал язык за зубами и слушал. Привычка осталась, а привычки на старости не бросают.

До двери меня опять проводила Мэри. Я взялся за ручку двери и остановился.

— Мэри.

— Да?

— Вы правильно рассудили. Про то, кому он ответит.

— Я это рассудила не нынче, — сказала Мэри. — Я об этом рассуждаю с тех пор, как матери не стало. Приходите послезавтра. Он вам отдаст то, что отложил. Я знаю, что это, и я бы вам этого не отдала.

— Отчего?

— Оттого, что вы уплывёте, — сказала она.

Она стояла в дверях и не отпускала засов. У неё на виске засохла бурая точка, которую она не заметила. Я поднял руку, чтобы сказать про это, и не сказал.

— У вас кровь на виске, — сказал я всё-таки.

Мэри не тронула лицо. Только поглядела на меня и не отвела глаз. Мы стояли так дольше, чем нужно, чтобы сказать про кровь.

Потом она стёрла точку тыльной стороной кисти, тем же движением, каким вчера убирала прядь.

— Послезавтра, — сказала Мэри и отодвинула засов.

К шлюпке я шёл через рынок, потому что так было короче.

Рынок у гавани начинался прямо на мостовой и кончался неизвестно где.

Торговали с рук, с телег и с расстеленных на камне рогож. Рыба и зелень, старое платье, гвозди, верёвка, сапоги с чужих ног, битая посуда. Кричали все разом, и кричали так, что за десять шагов не разобрать ни слова.

Я шёл и глядел по сторонам и делал это с удовольствием.

Есть в этом что-то одинаковое во всяком веке. Так же кричали на рынке в моё время, только вместо рогож были складные столики, а вместо сапог с чужих ног — китайские кроссовки.

Ближе к концу ряда народу стало меньше.

Там торговали с трёх столов, и лежало на них то, что бывает на распродажах после покойника.

Я замедлил шаг, потому что увидел книги.

Продавец, тощий малый лет двадцати пяти, заорал прямо надо мной.

Кричал он по-английски, бойко, и я разобрал не всё.

Но два слова я разобрал.

Одно было «Париж». Второе — «доктор».

Я остановился так резко, что в меня врезался кто-то сзади.

Продавец увидел, что на него смотрят, обрадовался и заорал вдвое громче, размахивая рукой над своим столом.

Барахло с покойника. Так и есть: платье без хозяина, очки в футлярах, чернильница и книги стопками — французские.

А между стопкой и футляром лежало кое-что, что меня заинтересовало.

И, чёрт меня раздери…

Как же я надеялся увидеть нечто подобное в Англии!

И я это нашёл.

А теперь обязан приобрести любой ценой.