Страница 5 из 58
Глава 3. Это не измена
Глава 3. Это не измена
Я беру себя в руки. Надеваю на лицо выражение полнейшего безразличия. Хотя сердце так и скачет в груди.
Вспоминается разом всё! И то, как она кормила с ложечки Машеньку с Ваней. И то, как взяла на себя всю заботу о них, когда я простудилась. И то, как утешала меня, когда Ванька случайно дал мне пощёчину. Он не хотел. Просто так получилось…
- Расчёт ты получишь на карту! Вещи твои я сложу и отправлю курьером, - бросаю, идя мимо неё в гостиную.
Пакетов там нет. Люда уже, как это бывает обычно, отнесла их на кухню и расставила всё по местам.
Помню, как мы могли с ней часами болтать обо всём. О мужчинах, преимущественно! Она рассказывала мне, как ей не повезло с первым мужем. Он пил. Она сделала аборт от него, а потом не смогла родить.
Люда и в молодости была крупной девушкой. Такой, крестьянской наружности, я бы сказала. Она показывала мне свои фото. И моё сравнение её с Ноной Мордюковой очень ей польстило.
- Анна Аркадьевна, - тихо произносит она, - Аня?
У нас как-то сразу сложилось так, что она называет меня на «вы», а я её на «ты». Хотя и разница в возрасте. Но Люда сразу узаконила этот факт, как нечто обязательное. Мне поначалу было некомфортно это, а потом я привыкла.
- Я тебе всё сказала! – роняю холодно.
На ковре в гостиной до сих пор примят ворс в том месте, где они делали это. Я невольно опять вспоминаю эту сцену…
Люда! Тёплая, добрая, такая родная, своя.
Помню, как трудно мне давались первые наши попытки сотрудничать. Как я не решалась доверить ей своих детей. Самое дорогое, что у меня есть.
Но она своим опытом, своей безвозмездной любовью к моим близнецам, доказала обратное. Я однажды доверилась ей, впустила в свой дом, в свою жизнь. Напрасно!
- Аня? – стоит она в дверях. Уже джинсы надела. И рубашку свободную.
Но образ её в этом дурацком тесном переднике горничной, так и стоит перед мысленным взором. Теперь навсегда! Не стереть, ни словами, ни поступками…
- Как? Ты ещё здесь? – делаю притворно удивлённые глаза.
Люда, при всей своей крупногабаритности, никогда не проявляла жёсткость характера. Ни разу не кричала на детей! Умудряясь как-то иначе им внушить, что можно делать, а чего нельзя. Я по-хорошему, даже немного завидовала её умению. Я в то же время, сожалела, что ей судьба не дала своих.
А сейчас… Её массивный подбородок дрожит. Отчего и вся шея трясётся. Брови «домиком», нос покраснел.
- Умоляю, прости! – причитает она, - Я не знаю, как… что… Я не знаю! Я так виновата. Я не должна была, просто…
- Скажи, он тебя заставлял? – решаю я дать ей шанс оправдаться.
Пускай скажет, что он её вынудил к этому. Не знаю! Шантажировал чем-нибудь. Хотя, в подобное сложно поверить. Но Люда… Ведь это же Люда! Ведь не могла же она добровольно пойти на такое?
- Н-нет, - отрицает, - Просто я… Я помогала ему.
Я прекращаю дышать:
- Помогала? То есть вот это, - вожу я пальцем по очертаниям ковра, - Ты называешь помощью?
Слеза соскальзывает на щёку, и Люда её вытирает. При мне она редко плакала. Лишь однажды, когда Машенька нарисовала семью в своём детском альбоме. Там были я, Димка, Максим, Ванечка. Шустрик, само собой.
- А это кто? – указала я на фигуру.
- Это Люси, - проговорила Маняша и пожирнее обвела физиономию Люды на рисунке.
«Она ведь целовала моих детей, обнимала их, трогала», - в исступлении думаю я. И как она могла это делать, параллельно думая о том, что спит с их отцом? Уж не хотела ли она, как это случается в триллерах голливудских, занять моё место?
- Он любит вас, Анечка, - шепчет она, прикрывая ладонью скривившийся рот, - Он очень вас любит.
- Заметно, - киваю с усмешкой.
- Вы не понимаете! – порывисто ступает она ко мне навстречу. Но, увидев мой взгляд, остаётся стоять, - Он просто… Не мог…
- Ты повторяешь его же слова! – тычу в неё пальцем, - Вы два сапога пара! Вы пара, точно! Вот и живите вместе. Пожалуйста! Только не здесь, не в этом доме. В этом доме ноги твоей больше не будет, ты поняла меня?
Люда не рыдает, не умоляет меня. Но её скорбный вид… Как ножом по сердцу.
Ведь я же рассказывала ей свои тайны. Даже жаловалась на Димку, что он не воспринимает всерьёз моё увлечение йогой. И то, как я хочу ему доказать, что это хобби чего-то стоит.
И то, как мне его не хватает порой, когда он подолгу работает в офисе, или в своём кабинете. А хочется просто лечь на диван, как раньше. И уставиться в телевизор, в какой-нибудь тупой фильм, чтобы не думать ни о чём, а просто лежать и наслаждаться ничегонеделанием.
Я любила её! Боже мой. Как сестру. Как подругу. И я не знаю сейчас, кого из них двоих мне больнее терять. Его, или Люду.
- Если ты надеешься разжалобить меня своими слезами, то зря! – говорю.
Она шумно дышит:
- Я так виновата.
- Признание вины ничего не меняет, - бросаю.
- Только его… Вы простите его! – просит Люда.
- Ну, надо же! Какая забота, - смеюсь, - И как тебя в голове всё это умещается, а? Объясни мне! Ты, - надвигаюсь я на неё, - Глядя мне в глаза, врала, трахаясь здесь с моим мужем?!
И хотя я на голову ниже её, и меньше на несколько размеров. Но сейчас Люда кажется такой уязвимой и маленькой. Словно большой ребёнок, которого обидели и обозвали.
- Я не…, - пытается она, - Ему это было нужно. Я ведь даже не…
- Что?! – развожу я руками, - Ты мучилась? Не получала удовольствия? Ты знаешь, мне так не показалось!
Я снова тычу пальцем в ковёр. Как тычут кошкам, или собакам, указывая на место, которое метить нельзя. Это – мой ковёр! В этом доме всё моё. Конечно, и Димкино тоже. Но уж точно не Людино. Она в этом доме никто. С этого самого дня.
- Убирайся! – бросаю и вновь отхожу.
Не могу я видеть эти её полные слёз глаза. Эти брови «домиком». Это расплывшееся в гримасе обиды лицо.
- Я не могла отказать ему, - шепчет она.
- Так он принуждал тебя? Он давил? Шантажировал? Он тебе угрожал? – напираю опять, - Говори!
Она машет головой отрицательно.
- Значит, ты могла ему отказать, - выношу я вердикт, - Ты просто не хотела.
- Я вас очень люблю, - переждав всхлип, произносит она, - И детей так люблю! И Дмитрия Александровича, как человека.
Последнее вызывает у меня усмешку.
- Как человека? Ты уверена в этом? Потому, что всё человеческое с него слетело, пока он лежал вот на этом ковре!
Я опять тычу пальцем в ковёр. Будь он живым, покраснел бы. Нет! Прямо сейчас сверну его и выброшу. Видеть его не могу!
- Лучше со мной, чем с другими, - произносит Людмила.