Дивные воды

Я пробуждала линии одну за другой. Вода лилась — ледяная; от неё немели руки, а по ногам растеклось противоестественное вялое тепло, и тело казалось мягким, желейным, податливым. Я сама была частью этого холода, частью этой воды, частью этого рисунка.

Благословение. Воля. Первичные символы и композитный глиф. Пронизывающая Верх и Низ ртуть. Мунданные знаки, и прежде всего амальгамма. Седьмой градус и его отражение в восьмом. Всё красное…

Кровь с кончика носа капала в воду. В эфире я видела её чёрными каплями, размываемыми в едва ощутимую дымку.

Материальный предел. Вещественность. Корни. Источник.

Для меня знаки сияли. Звук бьющего из трубы потока был для меня песней дождя. А сама вода для меня перестала быть, стала прозрачной и чистой, будто слеза; она лилась лишь для того, чтобы смыть собой всю грязь, всё наносное, всю пыль времени, все тени чужих сомнений.

Она обнажала узор, придуманный сотни лет назад и запрещённый из пустого страха перед неведомым. Из страха перед силой, которая перевесит человеческую волю, которая превратит человека в свою марионетку и заразит его одержимостью.

Но разве не должна быть воля превыше всего иного?

— Воля превыше привязанностей. Превыше человеческих связей… превыше низменных чувств… превыше привычки к знакомому очагу… простые люди не умеют подняться выше простых эмоций, их головы спят, но тот, кто ступил на путь поиска истины…

«Это простое посвящение», — сказал мне Костя.

Его слова звенят в голове.

— Одно лишь служение становится нашим космосом, оно одно владеет нашими душами. Мы очищаем себя от слабостей, мы посвящаем себя Порядку. В чёрной темноте мы разводим пламя из всего, что было нам дорого, и предаём ему всякую связь, что привязывает к земле.

Как можно служить — без сердца?

— Воля превыше желаний…

Последняя из линий зажглась, и ритуальный круг вспыхнул. Если бы мои глаза были открыты, я могла бы ослепнуть от этого огня; но если бы мои глаза были открыты, я никогда не смогла бы увидеть света, потому что не могла бы резать волей эфир.

Я стояла на коленях. Глупое человеческое тело, слишком хрупкое для высоких энергий, не слушалось и болело. Каждое движение — огненная резь в ногах, каждый жест — оглушающий скрип в дрожащих пальцах, и по позвонкам растекался яд, а сердце колотилось так, словно желало пробить клетку рёбер.

Даже для служителя, поднявшегося на многие ступени, бывает опасно касаться таких сил. Как бы ни была сильна душа, пока мы живы, мы скованы своей природой, а чистый эфир низводит её к смыслам и размывает в ничто. Нужно уметь подчинить себе тело, подчинить себе разум, стать самой остриём мысли и не потерять себя в космосе, уйти в него — и вернуться.

Я умею. Меня учили.

И когда слепящий свет рассеялся и стал молочным сиянием, я медленно открыла глаза — и выдохнула в воду каждое чувство, что пьянило моё сердце.

— Воля превыше соблазнов. Превыше желания невозможного… превыше стремлений и гордыни… превыше жажды власти… грешные люди не могут примирить то, чего они хотят, с тем, что назначено им Планом, они ослеплены своими страстями, они не знают своих границ и смеют ставить себя вровень с Богом, не понимая цены. Но тот, кто желает искать истины…

— Я читала этот Урок, магистр Андрей.

— Принято думать, будто тот, кто не прошёл посвящение, провалил последнее своё испытание. Это великая ложь, Наташа. Настоящее испытание, единственное подлинное испытание, начинается тогда, когда кончается сила. Оно продолжается всю жизнь… Хороший целитель знает цену каждому своему лечению, хороший инквизитор знает цену каждому чужому греху. Но только тот, кто сошёл со ступеней, знает цену себе. Сегодня ты поднимешься в башню, Наташа.

Я киваю. В северную башню не допускаются служители младше десятой ступени.

— Ложа Белого Пера знает силу ветра. Ты войдёшь в ритуальный круг, ты пробудишь знаки, ты нырнёшь в силу, которой тебе не дозволено владеть. И вернёшься.

— Воля превыше.

Не для того ли знание, чтобы им пользоваться? Не для того ли истина, чтобы однажды её постичь? Не для того ли сила — чтобы зачерпнуть её, выпить её до дна, стать её частью?

Не для того ли воля, чтобы совершить невозможное?

Эфир содрогался от шагов гостя. Он был всё ближе; он был очень, очень близко. Он стар, в нём память о сотнях смертей, в нём могущество столетних кедров и спящей под снегом земли.

Он войдёт в Дивноводное и сотрёт его своей силой.

Так будет — если только моей силы не будет больше.

Серебро стекло с меня ручьями, вмешалось в воду — и зажглось. Вода сияла, вода горела огнями, в ней цветные пятна мешались и становились узорами, и магия текла в неё из глубины, магия наполняла каждую каплю.

Бьющая из трубы струя застыла хрусталём, будто время остановилось. Блики рассыпались по стенам и стали тысячей отражений. Всплеск; на водной глади мелькнул плавник; сверкающая рыба коснулась моего колена; тело вдруг вспомнило, что живо, — и тогда в него хлынула сила.

???

— Она сумасшедшая, — шамкала старуха, крепко прижимающая к себе курицу. — Кто вообще станет в это верить? Такая чушь! Тут ещё мамаша моя жила, и с самого её детства ни одного плохого гостя не было в Дивноводном! Как у Бога за пазухой живём!

— А Масловы-то уехали…

— Масловы! Скажете тоже! Масловы! Танечке дай только чего-нибудь испугаться, она ж нервозная, а Стасик только и делает, что ей поддакивает. Тьфу!..

— Я думаю, это неслучайно всё. Ещё Лыткин этот приехал. Ты представляешь, что в газетах понапишут?

— Да ничего не понапишут, потому что нет никакого гостя!

— А этот понапишет, будто был! Продажные писаки, им лишь бы какую чушь раздуть в сенсацию. В газетах всё одно враньё пишут. И про нас сочинят тоже. Он про Женю ходил спрашивал, а фантазия-то больная, вот и выдумает, что…

— Тс-с.

— Ма-а-ам, а Соня сказала…

— Соня — дура.

— Но она сказала…

— Ка-атька! Катька, стой! Ты чего, тоже намылилась?! Тьфу, лишь бы паниковать зазря!

— Я тебе говорю, они про нас наврут всякого, и летом никто не приедет. Придётся в Водопойное идти на фабрику, и всё из-за этой тревожной суки!

— Так служительница…

— Да мало ли что ей там примерещилось!

— Ну не совсем же примерещилось…

— Мозгов нет, вот и не понимает!