Дивные воды

Всё здесь было немного чересчур, но при этом я не назвала бы интерьер особенно дорогим. Верхняя скатерть на столе явно была домашней вязки, а у двери стояла простецкая корзина для бумаг, примерно такая же, как была когда-то в нашей с Костей квартире.

Радушная хозяйка умела держать голову с той особой статью, с которой почти неприлично ездить в трамваях. На ней было длинное и вполне элегантное платье с заниженной талией, очевидно устаревшее примерно на тридцать лет, и высокая причёска со шпильками.

Елизавета Александровна жирно подводила глаза чёрным, но это удивительным образом совсем её не портило — возможно, потому, что всё внимание перетягивала на себя светлая улыбка.

Мы расцеловались, она поохала над пирогом и велела Катерине немедленно принести блюдо, а потом по большому секрету пообещала мне в качестве ответного подарка баночку варенья из кедровых шишек.

— Нет-нет, Наташенька, не говорите ерунды! Не такая это и трудность для старухи! Я ждала вас неделю и сгораю от любопытства!

— Вы преувеличиваете, — вежливо сказала я. — Ваш возраст никак нельзя назвать старческим. Вы прекрасно выглядите.

Княжна засмеялась и замахала на меня руками.

— Катерина! Катерина, принеси ещё клюквы в сахаре! Вы любите клюкву в сахаре, Наташа?

— Не очень-то.

— Вы просто не пробовали нашей клюквы! Дикая, живая клюква, для меня каждый год собирают. Мне без неё и жизнь уже не в радость. Катерина! Где там клюква? Она не верит мне на слово!

— Прошу вас, княжна.

— Пробуйте, — велела Елизавета Александровна. — Не принимаю никаких возражений! Вы сами будете мне благодарны.

Я подцепила одну ягодку. Была она — как и полагается клюкве, дикая она там или сортовая, — кислющая.

— А благодарить меня не смейте, — продолжала Елизавета Александровна. — Даже не говорите ничего, или, Богом клянусь, я на вас разгневаюсь. Не полагается благодарить. Это неуместно. Лучше рассказывайте, рассказывайте. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо.

— Вы опять, — она погрозила мне пальцем и весело рассмеялась. — Не болейте, Наташенька.

Я обещала стараться. Катерина принесла крошечный фарфоровый заварник, разлила по чашкам чай и щедро разбавила его кипятком из массивного металлического термоса. Елизавета Александровна немедленно положила в чай клюкву, а потом пустилась в пространный рассказ о том, с кем и когда пила похожий чай.

— На самом деле, я хотела спросить, — вставила я, обнаружив её рассказе подходящую паузу. — Это ведь вы придумали привезти меня к шаману?

— Ну, конечно! Я вас как увидела, так сразу к соседям, а там и Андрея Андреевича вызвали, и Уэмо поставили в известность. В таких вещах нет места промедлению.

— Но почему к шаману?

— А он разве плохо вам помог? — хитро прищурилась княжна.

— Хорошо помог. Но шаманы — не врачи.

— Скажете тоже, — она махнула на меня рукой. — Вы, наверное, просто не знали хороших шаманов, потому для вас это всё внове. Так как вы? Что вы видели? Я даже клюкву не ем от нетерпения! Вы уж простите мне праздное любопытство, не томите старуху!

— Что я?.. Хм. Елизавета Александровна, мне всё-таки очень интересно про шамана. Расскажите, пожалуйста.

Зоя Игнатьевна испугалась до белизны, когда я заговорила с ней о шаманах. Дима пожимал плечами и не мог сказать ничего определённого. Вера Павловна говорила, что Уэмо не входит в число прихожан, а потому и знать о нём нечего. Татьяна, хозяйка магазина, отводила взгляд и бормотала что-то себе под нос. А ведь этот человек лил кровь слепой курицы, умел позвать из высоких слоёв и был неощутим в эфире.

В отличие от других жителей Дивноводного, Елизавета Александровна не считала тему шаманства запретной. Она недовольно поджала губы, но только потому, что я не удовлетворила её «любопытства»; про шамана княжна рассказывала легко и охотно. Может быть, дело было в том, что её предки были когда-то покровителями и настоятелями — а может, она искренне не видела в иноверцах ничего порочного.

— Шаманы говорят с духами, — Елизавета Александровна задумчиво постучала серебрянной ложечкой по блюдцу. — Вокруг нас тысячи духов! В каждом человеке дух, в каждом дереве дух, в каждом звере, в каждом кирпиче. Духи прекрасны и сильны. Все они говорят и выбирают человека, который умеет их слушать. А духи любят поговорить. Болтают и болтают! Обо всякой ерунде. Все чего-то для себя просят, то бус, то колокольчиков…

Наверное, скепсис был написан у меня на лице, потому что Елизавета Александровна рассмеялась и снова шутливо погрозила мне пальцем:

— Звучит не очень-то, я знаю! Но вы-то, Наташенька, спорить не будете. Кое в чём шаманы могут побольше вас, служителей!

— В чём это?

— Я велела не благодарить, но и дуру из меня не делайте! Я всё ещё рассчитываю на ваш рассказ! Вы же потому и пришли, что нам, воскрешённым, есть о чём поболтать?

???

— Воскрешённым?..

— Ну, или возвращённым. Инохэ, так говорят вейцы? Про тех, кого шаман забрал у духов. У нас хороший шаман, могущественный. Духи его слушаются. Сам Сай-я-линь говорит его голосом.

Она не шутила, кажется. Она глядела на меня с детским любопытством, странно сочетающимся с княжеским обликом.

— Это не следует называть воскрешением, — сухо сказала я. Внутри что-то мелко дрожало. — Слово «воскрешение» применяется к мёртвым, и приглашение гостя в тело погибшего Учение относит к тягчайшим из грехов.

— Но никто ведь не говорит о гостях! Катерина! Налей-ка нам ещё чаю и погуляй где-нибудь. Мы будем спорить о философии, ты такого не любишь!

— Как скажете, Елизавета Александровна.

— Пирог ещё мне Наташенька подарила.

— Подать?

— Неси!

Катерина Тихоновна казалась на своей службе невидимкой. Даже я, непривычная к прислуге, легко могла забыть, что она стоит за дверью и готова мгновенно откликнуться на зов своей хозяйки. На мой вкус, в этом было что-то категорически противоестественное — но именно это бабушка особенно ценила в официантах.

Звякнули приборы, зазвенел фарфор. В центр стола встало серебряное блюдо на ножке, украшенное тиснением с рыбами и цветами. На блюде лежал мой пирог, разрезанный на восемь частей — все они были такие ровные, будто Катерина на кухне держала циркуль и угольник. А пока я невидящим взглядом разглядывала узоры на изящной лопаточке для пирога, Катерина испарилась привидением.