Дивные воды

Глава 15. Он не кусается

Если вечером и ночью я ещё бодрилась, то к утру седмицы меня догнала вся та боль, что до того стеснялась появиться открыто. Казалось, что всё тело было одним сплошным синяком; в груди пекло, голова раскалывалась, а ещё всё время хотелось пить, но от воды при этом тошнило.

Я лежала в кровати, пытаясь сделать вид, что встаю и хотя бы ментально двигаюсь в сторону туалета. Меня раскачивало, как на волнах, и иногда роняло в несуществующую пучину. Я размышляла о том, сильно ли расстроятся в Дивноводном, если их долгожданная учительница Тайного знания всё-таки сдохнет.

Может быть, нужно было кого-нибудь позвать… но для этого пришлось бы встать и по меньшей мере перейти улицу… или что — фонариком в окно сигналы показывать? Только фонарик-то на веранде…

Не знаю, сколько точно я вот так предавалась унынию. Потом хлопнула дверь, вжикнуло, зашуршало, и в комнату зашёл Дима — с помятой бородой и в разных носках, — а вперёд него кастрюлька в полотенце.

— Зоя Игнатьевна варила, — объявил он, подтаскивая к моей кровати табурет и любовно устраивая на нём кастрюлю. — Ты как тут?

Я промычала нечто неопределённое. Лучше бы Зоя Игнатьевна пришла сама: её можно было бы попросить довести меня до туалета. Правда, она всю дорогу причитала бы и охала — «Натальюшка Алексеевна то», «Натальичка Алексеевна сё».

Где-то в затылке ворочались неприязнь и странное ощущение, что я должна знать о Зое Игнатьевне что-то плохое, только забыла, что именно. Возможно, это было такой же игрой воображения, как гости, которые казались моему наставнику после ухода силы.

— Кружится? Тошнит?

Я что-то промямлила в ответ. Дима закатил глаза, вышел из дома, через несколько минут вернулся обратно с белым медицинским коробом и принялся совершать надо мной своё медицинское колдовство.

— Вены, как у цыплёнка, — проворчал он. — Руку расслабь!

Но попал с первого раза, а бутыль с лекарством примотал лентой пластыря к вешалке для одежды.

Странно, но от капельницы действительно полегчало, и довольно быстро: кружение кровати прекратилось, и в глазах у меня просветлело. Я добралась-таки до туалета — не без помощи Димы, но хотя бы риска упасть лицом в собственные нечистоты больше не было, — кое-как помыла трясущиеся руки и побрызгала водой в лицо. Хотела свернуться калачиком в постели, но Дима грозно напомнил про необходимость держать спину прямо и велел сидеть на стуле. Спасибо, хоть плед подложил, а другой накинул сверху. Меня уже почти не шатало, но всё ещё знобило.

Перед супом мне было велено съесть таблетку и запить её вонючим раствором какой-то эссенции чего-то там — из-за вяжущего вкуса первые ложки супа показались мне помоями. Но потом я распробовала и наваристый говяжий бульон, и домашнюю лапшу.

Кастрюля была почти полной, и Дима довольно охотно согласился разделить со мной трапезу. Так мы и ели, сидя напротив друг друга рядом с письменным столом, застеленным газетой.

«Клюквенный лимонад с шалфеем теперь изготавливают в Водопойном! Одиннадцатого ноября запущена новая производственная линия, на которой…»

Буквы немного плыли перед глазами, а суп собирался в животе тёплым комком. Я думала, что не так и голодна, но стоило тошноте уйти — выхлебала всю тарелку до последней ложки.

— Получше тебе?

Дима говорил мягче, чем раньше. Глаза снова улыбались. Я вдруг подумала, что вчера смешливые морщинки-лапки у глаз пропадали с его лица, и от этого Дима казался каким-то неправильным и злым.

— Да, спасибо…

— Хочешь спать или чаю сделать?

— Служба скоро начнётся, — вяло сказала я.

Стрелки часов неумолимо ползли к полудню.

— Ты собралась туда идти?!

— Я думаю, моё отсутствие можно будет извинить в связи с обстоятельствами… но тебе, как прихожанину, полагается…

Дима рассеянно почесал подбородок.

— Ну… если тебе так надо, почитай.

— Э?..

— Ты же служительница. Можешь из заботы о моей душе Урок пересказать!

— Я болею, — возмутилась я. — И не веду служб!

— А что, для этого нужно специальное разрешение?

— Нет… Я имею право вести службы, если ты об этом. Только я не хочу!

— Ну ладно. Думаю, я переживу.

— Но…

— Чай твой вкусный где, в верхнем шкафу?

— А…

— Ладно, сам найду.

Я открыла рот, а потом закрыла его снова. Желание запустить в Диму тарелку было почти нестерпимым: объявился тут командовать, будто его звали!..

Но потом я услышала, как он гремит чем-то у печи, выходит на улицу, возвращается снова; льётся вода, перестукиваются дрова; свистит чайник, шуршат пакетики… как бы я болела здесь одна? В холодном доме, в уснувшем на зиму курортном посёлке, где у меня нет ни одного родного человека?

Учение порицает алчность, стяжательство и помышления о личной выгоде вперёд заботы о человеческой душе. Но я всё-таки запихнула все свои возмущения поглубже и постаралась сделать приветливое лицо.

— Наташа?..

— Да?

— Ты странно на меня смотришь. Это чай, и он, честное слово, не отравлен. А я не кусаюсь. И я нашёл пряники.

Конечно, он нашёл пряники. Я припрятала их всего-то в шкатулку для серебра — но Дима, наверное, помнил, что оттуда я доставала до коврижку, то коржик, то шарлотку, благо шкатулка была как раз подходящего размера, невысокая и плоская.

— Спасибо, — неловко сказала я. — За помощь, и вообще…

— Не за что. У нас здесь так принято. Осторожно только, чай горячий. Ляпис этот свой будешь добавлять? Поискать его?

Я поморщилась. Только кислого серебра во рту мне сейчас и не хватало.

— Не надо. Спасибо.

???

На четверг Уэмо пообещал снег — и не ошибся: он пришёл ночью, на мягких кошачьих лапках, и лёг сразу пышным пуховым одеялом, налип на окна, засвистел в трубе. Я всё ещё была на больничном и уютно куталась в шаль, а Дима долго стучал сапогами на веранде и отфыркивался, как пёс, но всё равно показался на кухне с заснеженной бородой.

Он выглядел смущённым, а у меня внутри искрилось что-то тёплое. Вот такой, в растянутом полосатом свитере и с мокрым лицом, Дима казался особенно домашним.