Дивные воды

Шаман стоял, держась одной рукой за опорный столб, а другой — за ручку калитки. Дом и двор за ним было почти не видно, будто он специально старался скрыть их от посторонних глаз, зато сам Уэмо был в этот раз одет куда колоритнее, чем в прошлую нашу встречу: на нём была объёмная куртка из пятнистой шкуры, а к шлёвкам самых обычных рабочих штанов был пристёгнут лисий хвост.

— Мёдом тебе здесь намазано, что ли, — буркнул шаман.

Его взгляд — острый и откровенно недружелюбный, — воткнулся мне в лицо крючком и держал крепко.

Я могла бы врезать по нему серебром и полюбоваться, каким вежливым он станет после этого. Но Учение помимо всего прочего говорило о воздержанности, а бить людей за дурной нрав было очевидно невоздержанно.

— Очень красивый заяц. Тонкая работа, им хочется любоваться.

— Любуйся, — милостиво разрешил мне он. — Издалека! Хоть до дороги отойди, всё бы глаза мозолила поменьше!

Я послушно сделала два шага назад, и шаман подобрел:

— То-то же. Ходит тут, светится, что твой фонарь… давно у нас таких не было. Да, почитай, и никогда не моей памяти.

— Вы ощущаете меня в эфире? — заинтересовалась я.

Шаман недовольно скривил губы.

— Мне говорят о тебе духи.

— И что же они говорят?

— Всё тебе нужно знать…

Я промолчала. Шаман молчал тоже. Я теперь стояла на дороге, и он мог бы, наверное, уйти, но так и стоял в проходе и разглядывал в упор.

Глаза у него были такие тёмные, что радужка совсем сливалась со зрачком. Если бы я любила страшные сказки, я сказала бы, что его глаза совершенно чёрные. Но у людей не бывает чёрных глаз.

— Нравится? — вдруг спросил он. — Мой заяц.

— Очень светлая работа, — сказала я. — Я не знаю, как называете это вы, но у вас хорошая рука. Эта вещь несёт в себе благословение.

— Это не вещь.

— Эта… статуя.

— Ну, может быть. А духи говорят о тебе много всякого. Говорят, например, что ты боишься тёмной комнаты.

Он так и смотрел на меня в упор, а я с трудом сдержала дрожь.

Если бы он сказал, что я боюсь темноты, я бы посмеялась над ним. В темноте для меня не было ничего пугающего; я умела справиться со всем, что в ней скрывалось.

Но он сказал — «тёмной комнаты».

А он был шаман. Просто какой-то шаман в глубинке, выходец из малого народа, он носил звериные шкуры и говорил с духами, а ещё, наверное, бил в бубен или что там делают шаманы. Он не был не то что посвящённым — он не был даже прихожанином нашей церкви! Откуда бы ему знать о тёмной комнате?

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь, — безразлично сказал Уэмо. — Но дело твоё. Так что, будешь хоронить меня заживо?

— Зачем?!

— Вам это нравится. Орденцам.

— Вы с ума сошли.

— Как скажешь, — в чёрных глазах что-то сверкнуло. — Может, у вас и не принято так больше. Что, смирились теперь с иноверцами?

Я поняла, о каких похоронах он говорит, и смутилась.

В истории Ордена были свои тёмные страницы. Тысячу лет назад одно из братств, из которых вырастет однажды Орден, решило замуровать в стене человека, которого мы теперь почитаем как святителя Максима Говорящего. А всего лет двести назад где-то в этих местах Орден раскатал до камушка монастырь Светоносного Ворона: его настоятель не гнушался своим правом закапывать еретиков живыми в безымянных могилах и доказывал, будто всякий иноверец одержим гостем.

Может быть, кто-то из предков этого шамана был убит во имя Ордена — такая память хранится долго. Орден тоже помнит свои грехи.

Я склонила голову и постаралась выбрать слова аккуратно:

— В мире всё говорит о Боге, каждая тень и каждое творение. Вы слышите не так, как я. Вы говорите с духами, я поднимаюсь в эфир. Но мы оба скованы возможностями человеческих тел, и в нашей ограниченности стремимся понять Божественный План теми способами, какие мы знаем. Может быть, мы с вами правы и неправы одинаково.

— Книжки читала умные, — присвистнул шаман. — Ограниченность, способы… ты смешная, инквизиторша.

— Здесь я служу знанием. Я учительница в школе.

— Знаю, — ворчливо сказал он. — Мне племяшка все уши прожужжала, как ты лихо свечи гнёшь.

— Племяшка?

— Дочь сестры, — пояснил Уэмо, как будто я не знала значение слова «племянница». — Соня Чернова, у неё шрамик над губой, вот тут.

Он показал на себе, но никакого шрамика я не помнила — я вообще пока мало кого хорошо узнавала в лицо. Зато я хорошо знала имя этой девочки. Соня Чернова была той моей ученицей, что не могла назвать никого из мыслителей, которым были посвящены Уроки, зато очень хорошо рассуждала о том, что есть Божественный План, и как мы можем приблизиться к его пониманию.

А она — племянница шамана, надо же.

— Что же вы не взяли её в ученицы?

— Девчонку? Я добрый человек, инквизиторша. Я не вожу девчонок по тёмным комнатам.

— Ясно, — сухо сказала я. — Дело ваше.

— Моё.

Это может показаться странным, но шаман мне скорее нравился. Он был, конечно, невоцерковленным, а я не могу одобрять подобное; но Орден не ставит своей целью привести в Учение всякого встречного — лишь всякого сомневающегося и всякого спрашивающего. Шаман уже таков, какой он есть, и верит он в то, во что верит. Как посвящённая, я ничего ему не должна и ничего не должна к нему чувствовать, кроме небольшого разочарования.

Но он мне всё-таки нравился. Прямотой и тем, что — пусть и по-своему — он стремился к чему-то вышнему.

Едва ли он дежурит у калитки и подглядывает в щель, чтобы не пропустить то, как я подойду к зайцу. Он не мог знать, что я здесь буду, — я и сама не знала. Но он почувствовал меня сразу, а это кое-что значило.

Ещё он сказал про тёмную комнату. И вот это мне не нравилось; от этого по спине бежала неприятная дрожь.

Откуда бы вейскому шаману знать хоть что-то о комнатах?