Дивные земли

— О, я бы непременно это сделал, — окрысился Уэмо, — если бы тело не пропало раньше, чем я приехал в Дивноводное! До цимя, знаешь ли, небыстро доходят новости. Но Сай-я-линь уже забыл о былом. Зачем мне теперь убийца?

Я промолчала. Мысли в голове путались, будто пытаясь повторить величественное кружение духов.

— С тебя хватит, инквизиторша, — буркнул Уэмо. — Всё спросила, что хотела? Можно мне уже сдохнуть-то наконец?!

Рыбы кружили, кружили… рябиновые ягоды, сияющие плавники…

— Почему он приходил? — медленно спросила я. — Этой зимой. Вы уезжаете в цимь зимой, потому что лес спит и духи спят. На что Сай-я-линь хотел посмотреть? Почему сейчас?

Духи плыли вокруг нас безумным водоворотом. Уэмо смотрел на них, будто заворожённый, будто и он тоже терялся в этом течении.

— Ты слишком громкая, — наконец сказал он. — Светишь, что твой фонарь. И этот писака туда же. Много болтовни, много вопросов. Загадки, разгадки. Справедливость… Тьфу. Кончай с этим, инквизиторша. Слышишь меня? Хватит!

— Да, — согласилась я. — И всё-таки… так странно.

Десять лет прошло. Подумать только, десять лет — и все эти годы убийца бога ходил по земле, потому что Уэмо не желал его искать. Десять лет в Дивноводном не говорили о погибшем юноше и собранных его семьёй сказках, о чудесах местных источников, о гневе духов и тиграх.

Потом в посёлок приехал журналист со своим заказным расследованием.

И я.

Я приехала. И увидела духов.

???

Духи кружат, кружат, плывут величественно вверх по спирали. Скользят, шевеля усами, мои знакомые рыбы, блестят чешуёй, выплавленной из чистого церковного серебра. Мягко планируют птицы, и это выходит у них так странно медленно, словно само время теряет смысл здесь, на границе миров. Бежит удивлённый заяц, синий-синий, всё равно что деревянный на вид, но живой — а между ушей у него растут ветвистые оленьи рога. На рогах пляшут искорки, с рогов свисают блестящие ягоды. Калина алая-алая, будто пожар, заключённый в хрустальный шар…

Духи кружат, кружат. Духи рассыпаются по всей нашей огромной земле, духи наполняют собой каждый его уголок, духи помнят каждое несказанное слово и каждый несделанный шаг. Среди них нет порядка, но и хаоса нет; они сами — дышащая непостижимая мистика; в них я ищу покоя и силы, в них я ищу ответов и правды, и на них смотрю, не умея иначе узнать о Боге.

Духи кружат, кружат, а сила уходит в землю и становится корнями. Бьётся сердце, пульсирует кровь, дышат старые кедры истинного леса, и жив ещё старый порядок, в котором чудесам не нужны законы и объяснения, и только потому эти чудеса ещё существуют.

Духи кружат, кружат…

Я сижу в каменном круге, и моим глазам открыт удивительный мир, в котором на кончике каждой хвоинки помещается тысяча тысяч духов. Как прекрасен, как удивительно странен этот мир! Как бедны и несчастны те простые слепые люди, что не способны узреть эту красоту. Чем была бы я занята сейчас, если бы не умела её видеть? На какие глупости тратила бы я свою жалкую человеческую жизнь!

Может быть, я была бы не здесь, в самом сердце дивного мира, а в мёртвом человеческом городе. Я могу увидеть это, как наяву: мансардный этаж, дорогие книги, напыщенная столичная интеллигенция, странные модные игры, в которых жгут волосы от парика и по силуэтам домов определяют адрес. А потом, довольные собой, рассуждают о «Тайне четвёртого мертвеца» и других «загадках», которые не отзываются в их душах ничем, кроме чувства собственной значимости.

А может быть, я была бы в высоком кабинете с малахитовым столом, где пустые внутри люди бахвалятся титулами и подписывают документы, и в тех документах такое количество нулей, что они превращают все написанные слова в абстрактную бессмыслицу. Потом все собравшиеся общались бы вежливо и делали громкие заявления для газет, а за закрытыми дверями ненавидели бы друг друга, нанимали юристов и писак, строчили протесты в департамент природопользования и управление железными дорогами.

А может быть, я торговала бы яйцами. Я улыбалась бы из-за забора приезжим, улыбалась и болтала о целебной воде, а о трагедии в церкви — молчала, потому что целебная вода делает яйца дороже, а трагедия — дешевле. Может быть даже, я помнила бы смерти того юного княжича, Володи Никитина, большого любителя старых сказок… может быть, я даже слышала бы, что он умер от того, что видел убийство бога. Может быть, я подозревала бы даже, что волнение духов не делает хрупкое крепче…

И тогда я знала бы, что десять лет назад был май и была седмица, и глупые слепые люди собрались слушать о высоком, но лишь малая доля сказанного касалась их душ. Я слышала бы Урок и молитву, я впитала бы повторённое на сотни голосов благословение. Но я не знала бы, что глубоко в истинном лесу в ответ на них слепой тигрёнок открыл глаза, и глаза те засветились голубым и золотом, эфиром и рассветом — всем сразу.

Потом тигрёнок зевнул, и мир всколыхнулся. Сдвинулось невидимое, махнула хвостом рыба, и серебро потекло… потекло…

Зато я знала бы, что иногда не нужно никакого внешнего толчка для того, чтобы неправильно посчитанная опора треснула. И тогда крыша церкви сложится, как карточный домик, погребая под собой последнего человека, что слышал горячечный бред умирающего княжича — и мог бы знать имя убийцы бога.

Какая мелочность! Духи вечны. Выбирая себе тело и разделяя с ним ва, духи меняются сами, но не делаются от этого простыми зверями. Тигр с сияющими глазами становится взрослым позже другого котёнка из того же помёта, но и бродит тенью по глубокому лесу почти век. И всё же его лапы дряхлеют, шерсть блёкнет, хвост всё ниже опускается к земле. И однажды могучий хозяин кедров засыпает и становится папоротником — чтобы открыть глаза новым котёнком.

Люди не помнят. Звери не помнят. Звери боятся звука ружья, люди мнят себя всесильными. А духи просто есть — для тех, кто умеет их видеть; они просто есть — называешь ли ты их духами, или богами, или волнами эфира, или идеями, или энергией жизни, или печатями Плана.

Духи просто есть. И они кружат… кружат… и всё низкое, всё нелепое, земное, бессмысленное смывается с меня шелухой, и я сама становлюсь легче и выше, и я не слышу больше окликов. Я не слышу того, как мертвец называет меня дурой, и как визжит какая-то девочка, и как чужой человек расстёгивает кобуру.

Я знаю только, что здесь я наконец дома.

— Нет, — вдруг звучит у меня в голове.

Я отмахиваюсь от него, как от мухи.