Дивные земли

Глава 24. Тигр, которого нет

Шаманка Маше оказалась очень маленькой, сгорбленной, совершенно седой женщиной. По словам Сони выходило, что она очень стара — но это совершенно не сказалось на её совершенно нестарческой прыти и цепкости крошечных рук.

Она пахла снегом, а эфир вокруг неё клубился, как метель, уткнувшаяся в лёгкую занавеску. Она принесла с собой сплошную ночную тьму, и ещё — масляную лампу; огонёк трещал, заглядывал в меня, и темнота щурилась, и в глубине леса ворчал огромный зверь, и его голос отзывался дрожью у меня внутри.

— Кшан мохе о ко, — недовольно сказала Маше.

Она крепко взяла меня за подбородок, с силой потянула к себе и повертела так и эдак. Пальцы шаманки были выпачканы красками.

— Я не пони…

Шаманка шлёпнула меня по губам — небольно, только руки у неё были холодные, как у мертвеца, — и застрекотала снова по-своему. Сперва как будто сердилась, потом ругалась, потом разочарованно качала головой, потом расхихикалась, как девчонка. Мне показалось даже, что Маше говорили десятками голосов суетливые духи, но в эфире Маше была почти прозрачным пузырём без эфирных проявлений.

Уэмо я вовсе не видела в эфире. Может быть, он тоже был таким пузырём, ещё тоньше и прозрачнее, чем Маше, — сосудом для духов.

— Мохе о чёохэ, — хмыкнула Маше и неприятно облизнула странно длинным языком бледные губы. — Тюнь.

— Маше говорит, что вы можете попробовать, — «перевёл» Оншо.

Маше говорила гораздо дольше и наверняка вложила в свою речь много сомнений, но я сделала вид, что не замечаю этого. Вежливо поклонилась, снова сдержав в себе рвущееся с пальцев благословение.

— Это простой ритуал и сложный, — сказал Оншо, улыбаясь. — Ему нельзя научиться. Духи или слушаются тебя, или нет. Если ты не сможешь, Маше не станет звать вместо тебя.

Я кивнула.

Маше снова повертела мой подборок. Чмокнула влажными губами, довольно чему-то хмыкнула и повторила:

— Тюнь!

И мазнула по моему лицу яркой синей краской.

Пусть даже я чёохэ и нравлюсь духам, я не вейская шаманка и никогда не буду таковой. Я выросла в другой вере, я выучена в другой традиции, и ломать всё это уже поздно, не к чему; если эфир дозволяет что-то вейцам, я могу сделать это тоже — по-своему, не повторяя след в след чужого ритуала, который я не способна понять. Но когда Маше обвела мои глаза краской и кинула мне плечи тяжеленный отрез дублёной кожи, я поблагодарила её от души.

Ещё Маше, довольно ухмыляясь, расплела мою косу, растрепала волосы, толстой костяной иглой пришила к прядям колокольчики. Посомневавшись, навесила мне на шею бусы из звериных зубов. Заставила десяток раз повторить за ней жест, которым нужно кинуть в огонь дар — и налила в деревянную кружку отвратительный на вкус отвар, который я едва заставила себя проглотить.

— А бубен женщина не должна трогать, — сказала она вдруг на чистейшем радском.

Потом снова забормотала что-то на своём языке.

Вместо бубна Маше толкнула мне в руки железный колокольчик. Хорошая, светлая вещь; он был создан не кузнецом, но человеком одарённым, умеющим мять металл собственной волей. Мне показалось, я узнаю отпечаток этой воли.

Шаманка шикнула, и люди вокруг всё равно что растворились, только из-за занавеси кололо чужим благоговейным любопытством. Маше погрозила наблюдателю пальцем, а я только пожала плечами.

Невозможное не любит чужих взглядов. Но в конечном счёте важна только воля.

Я встала на колени на сплетённом из шнуров ковре с нашитыми на него знаками, которые теперь попробовал бы прочесть Илья Лыткин. Опустилась на пятки. Закрыла глаза. Вдох — выдох…

Вдох — выдох; отпустить сознание, стать чистым чувствованием. Быть носимым ветром образом, влюблённым в собственное отражение. Быть частью вечности, быть стремлением, быть желанием, быть надеждой. Вдох — выдох.

Выдох — вдох; обратиться с просьбой, открыться чужому решению, каким бы оно ни было. Быть вопросом без ответа, быть тишиной на пороге звука, быть землёй, готовой впитать дождь. Выдох — вдох.

Вдох — выдох — и сила прошибает меня стрелой. Бьёт в затылок, молнией ветвится вдоль хребта, уходит в землю. Кипит кровь, дрожат наполненные магикой пальцы.

И воля становится остриём.

Кто-то пел тихонько по-вейски, волновались духи, дышал старый лес, ступал мягкими лапами Сай-я-линь. Маше шумно жевала орешки. Я нащупала крышку с корзины, в которой сидела успокоенная моей силой пёстрая курица, и ласково погладила её по гребешку.

Потом я заглянула в её глаза — и забрала себе её зрение.

Тогда мир вокруг меня вспыхнул. Цветные искры, прозрачные силуэты, текучее воздушное серебро, рыбы, птицы, травы, олень — смешливая человеческая девушка, старик в объёмной шапке с хвостом, пёс, снова рыбы, рыбы — пятна света, пузыри, круги, бензиновые узоры, застилающие собой мир, тишина, глубина, духи… души… духи…

— Тюнь, — шепнул мне ветер голосом старой шаманки. — Тюнь!

Я поднялась на ноги — или же мне показалось, что у меня всё ещё есть ноги и что я понимаю, где верх. Прикосновение чужой воли — меня придержал кто-то под локоть? Эфир волновался, и я не могла ничего, кроме как любоваться им с благоговейным восхищением.

Скрипел снег. Пахло кедрами, дымом и магикой. Я шагала навстречу духам, туда, где их становилось больше, пока не стала центром вечного надмирного водоворота, пока не стала оком бури.

— Я его вижу, — сказала я ровно.

Что-то во мне точно знало, кому я говорю это и зачем. Это что-то было мудрее меня: пока мой взгляд вцепился в прозрачно-серую душу, неотличимую внешне от всех других душ, рядом щёлкнули ножницы.

Я не могла этого видеть, но знала, что хрусткий шелест был рождён плотным чёрным пакетом. Мужчины вынули тело, и Соня сдавленно всхлипнула. Прогнулись кедровые ветви в центре круга, который я не могла осознать реальным, а Маше замахала руками на слишком смертных людей.

Потом она с чувством плюнула в лицо покойника — да и ушла, не оборачиваясь.

А я протянула ввысь руку, прикрыла наконец глаза и шепнула:

— Возвращайся.

???

— Ходит тут, — ворчливо сказал знакомый голос, — верещит, почём зря. Мёдом здесь намазано?! Как будто тебя звали!

Я дёрнулась так, что невидимая нить между мной и пойманной душой лопнула.

Искривлённое тело Уэмо так и лежало на кедровых ветвях неподвижно, а голос звучал сзади. Со стороны. Из-за края круга.

Из Диминого рта.

— Ты позвала, — надменно сказал… он. — Я пришёл. Чего надо?