Страница 84 из 106
— Я сын служителя, Наташ. — Дима отвёл взгляд. — В детстве я читал Большой Лекционарий по ночам, спрятавшись под одеялом с фонариком… мама не давала мне его, говорила — не дорос ещё… Пусть даже отцу заткнули рот деньгами, но здесь есть что-то. Что, если это опасно? Или наоборот — что, если всё разрушат просто по привычке, не разбираясь? А ты… ты хорошо говорила об Уэмо. С уважением. Мне показалось, что ты…
Много же во мне уважения, что сейчас я собираюсь осквернить его тело!
Интересно, — свербело где-то в затылке, — что он отвечал бы мне, если бы я спрашивала иначе? С этим его… контекстом. По-настоящему.
Я зажмурилась, отгоняя эту мысль усилием воли, а потом пошутила неловко:
— Что, мы годны всё-таки на что-то, бесчувственные высшие существа?
Не знаю, какого ответа я ждала. Дима покачал головой с сомнением — но вместе с тем улыбнулся, широко и мягко, так, как он умел.
Если бы он знал, как зашлось от этого моё сердце, он вколол бы мне что-нибудь от тахикардии.
???
— Вы сошли с ума, — авторитетно сказала Соня. — Вы не можете говорить это всерьёз.
— Я говорю это всерьёз.
Она совсем по-детски покрутила пальцем у виска.
— Так нельзя! Мама хочет проводить его в огне, по вейским традициям. Тогда — нельзя! Если душу звать обратно, её потом нельзя отпустить так же, как отпускают обычно! Таких не сжигают, отдают земле, а мама не хочет, чтобы…
Что-то шевельнулось на самом дне памяти. Что-то про вейцев, про погребение… да, мне ведь говорила об этом Вера Павловна. Рядом с кладбищем в Дивноводном было несколько захоронений без знаков, и она сказала: это могут быть вейцы. «Тела, которые поднимал шаман, не горят в огне»…
Тогда это показалось мне глупостью.
— Твоя мама этого не хочет, — мягко сказала я, — но этого наверняка хотел бы сам Уэмо. У него ведь было здесь… какое-то дело, верно? Он жил здесь не просто так. Он что-то знал, что-то важное. Но он не успел передать это.
Я не была уверена, что понимаю верно — я почти не знала Уэмо. Может быть, в Дивноводном он на самом деле жил потому, что из вейского посёлка его попросту выгнали, или потому, что та, другая, шаманка, которую Уэмо считал недостойной, была в чём-то достойнее него. Но Соня согласилась легко.
— Может быть, — неожиданно серьёзно кивнула она и отвела взгляд.
— Если такие тела не сжигают, — я помялась, — его можно будет похоронить потом в Дивноводном. По Орденской традиции, в ней нет… дополнительных ограничений.
Девочка рассеянно кивнула. Сжала и разжала кулаки, сама себе кивнула.
— Я мало что знаю, Натлексевна. Он меня не учил, тем более такому. Я выпишу всё, что смогу вспомнить. Пороюсь в дядиных записях… может быть, будет что-то полезное. Но нам нужно будет его забрать. Его… тело. Без тела не получится.
— Этот вопрос я решу.
— Хорошо… Ещё нужен дар. Не серебром. Когда обращаешься к духам с большой просьбой, бросай в пламя золотое зерно… у вас есть, я не знаю, золотая цепочка? Разобрать на звенья, чтобы мелкое, сыпалось…
Я не носила золотые украшения, только серебро, но от прабабушки мне достались в наследство серьги — я привезла их с собой вместе с фотографиями, как память. Серёг и памяти было жаль, но, может быть, хватит одной? Расколю её силой на мелкие части, ссыплю в колбу от ляписа. Золотое зерно…
— И ещё нужно… это вам не понравится. Мне рассказывал дядя однажды… после того, как он вернул вас, если честно, — Соня почему-то смутилась. — Он объяснял, что прежде, чем вернуть душу, её нужно найти. Увидеть. Бывают души тяжёлые, чёрные, бывают лёгкие и почти прозрачные. «Что нажил, с тем и уйдём». Совсем светлую душу невозможно разглядеть. Но даже для умеренно плохой не хватает человеческих глаз, и тогда приходится… одолжить чьё-то зрение, чтобы усилить своё. Это почти как жертва? Ва-ко нельзя творить на смерти, а на боли… дядя говорил, что тоже нельзя, но сам иногда делал.
— Ясно. Зрение нужно взять у человека? Насовсем?
— Нет! То есть… насовсем. Но не у человека, нет! Дядя брал курицу.
Курицу? Кажется, у него на дворе была слепая курица, с белыми глазами. Так она, выходит, поэтому слепая? Из-за меня?
— Хорошо, — я кивнула так резко и с таким ожесточением, что закружилась голова. — Курица. Я куплю у Кошелевых, думаю, они не откажут. Что-то ещё? Расчленить крысу, сплясать голой, голодать неделю?
— Не надо крыс! А вы… — Соня смотрела на меня до смешного огромными глазами. — Вы, ну… не сердитесь?
— На что именно?
— Что дядя назвал вашу душу, как бы… не очень чистой.
Я усмехнулась — вышло как-то криво, — и сказала серьёзно:
— Я польщена, что он не назвал мою душу чёрной. Так что ещё нужно? Кроме курицы.
Соня нахмурилась и пожала плечами. Я повторяла про себя: тело, духи, дар золотом, курица. Это всё не очень сложно, с этим я справлюсь. А хвалит ли мне силы и воли… не попробую — не узнаю.
Соня почесала нос, а потом вдруг спросила:
— А как вы собираетесь туда попасть?
— Куда — туда?
— Ну так… в круг?
— На машине до павильона, дальше… решу что-нибудь с тележкой.
— Павильона? Какого павильона?
— С водами.
— Э-э-э… но ведь, Натлексевна… То есть… Нужен каменный круг, огонь на кедровых ветвях, сердце леса! Там провожают всех наших мёртвых, там даже старуха Маше всё ещё что-то может! Это место, где живут духи. А в Дивноводном живут люди, Натлексевна.
— Сердце леса? Где это?
— Так у цимя.
— А цимь — где?
— В лесу, — осторожно сказала Соня, словно снова усомнилась в здравости моего ума.
— Ты знаешь дорогу? Сможешь найти?
— Н-н-ну… я помню, как она звучит… у неё свой звук, не такой, как у простого леса… и вы ведь можете чувствовать людей? Если мы будем где-то рядом?
Я кивнула. Каменный круг! Как-то по-особенному звучащая дорога! Сердце леса — в январе!
Внутри меня что-то визжало, но вслух я сказала только одно:
— Я подумаю.
И я думала.