Страница 77 из 106
Я ещё несколько мгновений смотрела в черноту кедрового леса, а потом встряхнулась и деревянным шагом ушла в дом.
Пахло теплом и хлебом. Гретым металлом. Трещала печь, над ней вздыхали сохнущие шапка и варежки. На варежках — олень… яркий, красный. Интересно, имела ли в виду мастерица, что на рогах этого оленя должны качаться рябиновые кисти?
Из холодильника на меня смотрели ополовиненная банка баклажанной закатки, ковшик риса и пергаментный свёрток рыбы в кляре. От вида еды тошнило.
«Люблю тебя, дуру», — так сказал Дима. «Люблю»! Как будто любящий человек будет врать вот так, когда… умалчивать, что…
Хлопнула дверь. Я сцепила пальцы до боли, плюхнулась на стул. Зло дёрнула резинку с растрёпанной косы. Дура, дура, дура!
Хлопнула дверь, полилась в раковине вода.
На кухне Дима первым делом открыл холодильник, сунул руку внутрь, задумчиво взвесил банку с баклажанами и, поморщившись, поставил её обратно. Может быть, его тошнило тоже.
— Никогда и никому в Дивноводном не вредили духи, — негромко сказал Дима, вытягивая ноги на стуле и прикрыв глаза. — Есть страшилки всякие, бабушкины сказки, но всерьёз — никогда. Владимир Олегович всегда повторял, что в легендах духи просто… есть. Вот и всё.
— Как же Володя Никитин?
— А что Володя Никитин?
— Он говорил с духами. Он умер из-за духов.
Дима с сомнением покачал головой. Я растёрла лицо руками.
— А инквизиторы? В Ерше не могут не знать.
— Они их исследуют, — огорошил меня Дима. — Приезжают два-три раза в год, как-то даже ездили к вейцам, магистр самолично готовит большую работу.
— У них нет магистра, — хмуро поправила я. — Во главе Ложи Ерша стоит служитель Иннокентий четырнадцатой ступени, но он пока не признан достойным мантии.
Серьёзный пленарный доклад и объёмный вклад в вопрос изучения природных духов мог бы, конечно, помочь с титулом. Вся эта история тянется очень давно — но, может быть, причину скрытности искать как раз в подковёрных играх? Большая работа, статус Ложи, возможно, иное распределение бюджета… Ложа Ерша, кажется, считалась дочерней при Силинской.
Но умалчивать о таких вещах из-за власти? Какая невозможная грязь.
— Наташа. Я не хотел, чтобы тебе было больно. Это правда сложно — объяснять вещи, которые сам не понимаешь.
Я усмехнулась и заставила себя кивнуть. «Сложно»… если бы ты знал, что на самом деле такое — «сложно»!
— Я люблю тебя, слышишь? Мы можем вместе…
— Не надо, Дим.
— Что именно? — он нахмурился.
— Про любовь — не надо. Мне хорошо с тобой, ты тоже вроде не жалуешься. Но вот это всё, между нами… ты же понимаешь, что это невсерьёз?
У него было каменное лицо. Какой же он дурак, Боже. Какая же я дура.
— Почему? — сухо спросил Дима.
— Я инквизитор, — в который раз повторила я. — Я часть Ордена, я здесь на несколько месяцев, до нового назначения. У тебя здесь дом, семья… И мне тридцать один год. Мне давно пора думать о браке, о детях…
— И что?
— Тебе двадцать пять!
— И? Я даже свинкой не болел.
Я моргнула. Какой ещё свинкой?
— Не, Наташ, — он отмахнулся, потёр запястьем лоб. — Себе ты можешь врать сколько хочешь, а мне не надо. Или ты за дурака меня держишь?
— Врать?..
— На возраст тебе плевать, и мне плевать, и даже маме плевать. Где и кем ты будешь через год, ты и сама не знаешь. И детей ты собралась рожать прямо в своих разъездных назначениях?
— Я вовсе не…
— Тебе плевать, — жёстко оборвал меня он. — Не в этом дело. Дело в том, что ты высшее существо, а я простак из деревни, вот и всё.
Дима смотрел мне прямо в глаза. Я сглотнула. Это всё неправда, конечно; служитель не может ставить себя выше простого человека, это дурно, греховно; я никогда не посмела бы укорить Диму за то, что он выбрал обычную медицину, а не служение исцелением; я должна быть опорой и светом, и я…
— Мне жаль, что ты чувствуешь так, — выдавила я.
Дима хмыкнул. Почесал устало подбородок.
— Наташ… Знаешь… хватит. Завтра попроси кого-нибудь, чтобы тебе окно сделали. У Зыкова парни рукастые. Или может Лёшку из двенадцатого дома. И пусть печь проверят на всякий случай. Ладно?
Наверное, я смотрела на него очень глупо. С самого моего приезда в Дивноводное мне ни разу не приходилось просить никакого Лёшку.
— Ладно. — Я стиснула зубы и заставила себя собраться. — Ладно.