Дивные земли

Глава 19. Человеческое

Как служительница, я посвятила свою жизнь вещам подлинно мистическим, высшим, духовным. Я живу в мире, в котором звук не есть звук, но переживание, данное в телесном ощущении из снисходительной милости Бога к ограничениям нашей физической оболочки. Полтора десятка лет я окружена событиями и явлениями, для которых у простых людей даже нет названий. Я принесла множество клятв и должна уберечь свою душу от гостей и порока. Я рождена, чтобы воплотить собой План; на этом пути никакие тревоги не могут стать мне преградой.

Но есть стыдное, ни с чем не сравнимое удовольствие в том, чтобы хотя бы ненадолго забыть об эфире и смыслах, вынырнуть из высших слоёв и отдать себя чему-то совершенно человеческому.

Я просто не могу больше. Я не могу.

Округлая фельдшерская машина пыхтела и рокотала. Она вся пропахла лекарствами, спиртом и гретым металлом; занесённую объездную дорогу так и не почистили, и машина заваливалась то на один, то на другой бок. Я раскачивалась вместе с ней.

В свете фар был только снег, и я не всегда могла понять, как Дима понимает границы дороги. Растревоженная позёмка мела в окно — в её кружении мне почему-то казалась музыка. Что-то нежное, но простое, людское, будто колыбельная.

— Наташ… — Дима покосился на меня и нахмурился. — Может, всё-таки в Ёрш?

Я покачала головой.

Мне ничем не помогут в Ерше. Запрут под наблюдением, может быть, а то и вовсе — обсмеют и выставят мнительной дурой, как они уже сделали однажды. В Дивноводном такой чистый эфир и так хорошо дышится! В Дивноводном не бывает гостей! Просто служителям, сошедшим со ступеней, иногда кажутся разные глупости.

— Это всё духи, — выдавила из себя я. — Они… что-то делают со мной.

— Духи? Ты имеешь в виду, Сай-я-линь?

— Сай-я-линь? — меня передёрнуло, стоило только вспомнить тот рык и ту ужасную силу, которую нёс в себе шаман в расписной маске. — Нет!

— Что за духи тогда?

— Разные… духи. Или гости. Может быть, гости.

Он снова скосил на меня взгляд. Я зябко дышала на ладони и чувствовала себя без вины виноватой, а Дима снова смотрел на дорогу. У него была очень напряжённая челюсть, и хмурые брови совершенно ему не шли.

Казалось, он хотел сказать, будто никаких духов нет — но промолчал, чтобы меня не обидеть.

Я зябко подёрнула плечами и спрятала нос в шарф. Это был не мой шарф, Димин, а куда делся мой, я не помнила и не была уверена, что хочу вспоминать.

— Дим…

— М-м?

— Спасибо. Что пошёл искать. И вообще.

— А как же? — он почесал бороду. — Да брось. Или я б, по-твоему, спать лёг, пока ты там плаваешь невесть где?

— Мог бы…

— Вот уж хорошего ты обо мне мнения!

Варежки у него забавные. Зелёные с белыми и алыми узорами, на внутренней части они были подшиты плотной тканью, а на правой варежке на тыльной стороне был вывязан дурацкий ярко-красный олень. Ира, Димина мама, сказала, что это он сам выбирает цвета и любит вот такое — смешное. Варежки тёплые… они пахли так, что у меня начало щипать нос.

— Всё будет хорошо, Наташ. Ты же сама говорила, что служители и шаман говорят об одних и тех же вещах, у него духи, у тебя эфир… дело в точке зрения, а?

— У вас тут пять человек умерло.

— Никогда не слышал, чтобы гости обрушали церкви и убегали в лес.

В этом он был прав: гость, вкусивший крови, никогда не останавливался сам.

— Пять человек! И серебро… и пропавшее тело… и духи…

— Здесь была Тайная полиция, Наташ.

— И они ничего не нашли?

— Ну, видимо, нет? Не знаю. Я тогда даже не жил здесь. Но они приезжали, это точно, мама рассказывала. И инквизиторы приезжают, раз в полгода, как положено.

— Инквизиторы, — я нахмурилась, — пишут ерунду в документах. У них в отчётах враньё, они просто заметают под ковёр, и я думаю, что…

Я оборвала себя. Это недостойно — дурно говорить о коллегах. Это невозможно — представить, что инквизиторы Ложи куплены рыбьим серебром.

Духи щедры на дары. Духи готовы были обещать мне и деньги, и власть, и ответы. Но только ли мне они это предлагали?

А Тайная полиция…

Я представила, как сообщаю в столицу о возможном прецеденте коррупции, в котором в роли взяткодателя выступают светящиеся рыбы, и против воли хрипло хихикнула. Дима покосился на меня так, словно снова хотел проверить зрачки.

Машина качалась и скрипела снегом, медленно сползая вниз. Наконец показалась дорога; перед поворотом Дима остановился, с облегчением размял шею, устроился поудобнее и совсем по-другому, куда расслабленнее, выжал сцепление.

— А что Василий? — вспомнила вдруг я. — Он действительно встал?

— Он… кхм. Ему потребуется длительная реабилитация. ЛФК, физио, терапия. Мышцы ослаблены, много других проблем.

— Но он встал. Он был парализован, а потом встал. Верно?

— Так бывает, — Дима пожал плечами, но движение получилось скованное. — Восстановление нервной ткани, нейропластичность…

…и дивная вода.

Он посетил купель, этот Василий.

Ты сможешь исцелять умирающих, ставить на ноги увечных, говорить с покойными, карать тех, кто этого заслуживает…

Что ещё могут обещать людям духи? Кому ещё они давали свои обещания?

Мимо плыли кедры — чёрные полосы на чёрном; в вышине махали снежными шапками верхушки. Потом мелькнули дом с резными наличниками и остановка с оленем, показались заборы, фонари, колонка и снова заборы. Дворы щурились из темноты, и дом Веры Павловны спал тихим ночным сном, мягким, уютным.

Дима притормозил у калитки и выпрыгнул первым, чтобы открыть мою дверь раньше, чем я выпуталась из ремня.

— Всё будет хорошо, — повторил он. — Никаких страшных ужасных духов, только дурной инквизитор в купели, а?

— Думаешь?

— Уверен.

???

Сейчас глупо вспоминать, но тогда я действительно ему поверила. Она вообще была та ещё дура, та Наташа из странного страшного января, когда всё служительское осыпалось горелой ветошью, а ничего нового поверх ещё не наросло.

Мне тогда очень хотелось верить, будто не случилось ничего такого уж ужасного, будто появление рыб ничего не значит, а Зоя Игнатьевна упала в обморок от бурления собственной желчи, безо всяких других причин. Мне хотелось думать, будто я вернусь домой, и всё будет по-прежнему, и иллюзия тихого мирного Дивноводного никогда не затрещит по швам. Мне хотелось забыться, спрятаться в уютной темноте и согласиться: всё будет хорошо. Просто всё будет хорошо; с чего бы случиться плохому?