Дивные земли

Заметки Ильи Лыткина, страницы без номера

[машинописные листы]

Есть работы, которые с неизбежной последовательностью взращивают в людях цинизм, какой во всех других областях показался бы неприличным и отвратительным.

Так, всякий читатель, я уверен, знает, что для докторов человеческое тело теряет всю свою интимность и сакральность, а боль пациента превращается в терапевтическую задачу, но не вызывает сочувствия. Служитель, провожающий мертвых, не стесняется жрать над телом, причавкивая, и поясняет с хохотком: да здесь, мол, стерильнее, чем на высокой кухне. Для уставшего патрульного семейная драма становится скучной страницей служебного отчета; описав кровавые пятна и битую посуду на чужой кухне, он уходит домой, целует жену в губы и играет с собакой.

Подобная потеря чувствительности отдельными индивидами предсказуема и в некотором роде необходима для самого существования общества.

На фоне этих профессий мне немного неловко признать, что у нас, журналистов, есть свой вынужденный цинизм -- и стороннему наблюдателю он может показаться особенно отвратительным. По долгу службы мы наблюдаем великое множество человеческих судеб в моменты великого счастья и огромного горя, сомнений и ярости, страха и жажды справедливости. Конечно, мы не имеем возможности пропустить сквозь себя эти чувства; тот, кто не умеет их выключить, уходит из журналистики после первого же месяца в рубрике ,,городские происшествия,, . Одновременно с этим мы должны переложить в текст все те переживания, что сами от себя отодвинули. Мы смешиваем чужие эмоции с буквами, добавляем в них немного редакционного задания и щепотку актуальной политической повестки, выпускаем получившийся кадавр в тираж и получаем за него гонорар в кассе.

Об этом ли мечтает вчерашний школьник, с горящими глазами переступающий порог журфака? Впрочем, вряд ли уважаемым читателям будут интересны мои сожаления о выбранной стезе; как бы то ни было, журналист необходим обществу ненамного меньше, чем служитель наставлением. Мы формируем смыслы, мы создаем истории из потока рутины и так постепенно строим само понимание происходящего и повседневности. У всякого текста есть задача, не все из которых оказываются близки исполнителям, но именно за выполнение этих задач нам платят деньги.

За этими задачами и выпестованными образами мы легко теряем собственное ощущение важного. Мы теряем саму привычку к человеческому отклику. Если же однажды в ходе рутинной поездки мы сталкиваемся с вещами, которые нас подлинно трогают, о них становится нестерпимо сложно писать. Возможно даже, я не должен говорить о них, потому что они дурно согласуются с теми идеями, которые я должен вложить в свою работу; возможно даже, что сами идеи в моей исполнительской голове вступают в трагическое противоречие. Я сталкиваюсь с желанием замолчать или даже вовсе забыть увиденное. Я ощущаю сопротивление к тому, чтобы выворачивать наружу личную

НЕ СОГЛАСУЕТ.

[отдельный лист без номера, сложен вчетверо; рукописный текст карандашом]

«Цимь» — ~4 метра ширину, ~15 в длину, 1 этаж, деревянный каркас, стены обмазаны глиной с шерстью (? «дё» ?), дымоходы трубами под лежанками

Консервы, современный спальник, резиновые тапки

Показать колорит?

[тот же лист ниже, списано со стенографической скорописи]

ОНШО:

Духи говорили о тебе, сонхэ. Сказали, ты глупый человек, раб злым деньгам. Сказали, ты несчастный. Ты несчастный, сонхэ?

Духи грустят за тебя.

Люди слушаются тебя, это правда? Ты говоришь — они слушают. Ты говоришь — они думают по-другому. Ты говоришь — они понимают. Духи говорили, ты так умеешь. Это магия сонхэ?

Я умею рассказывать истории. Ты знаешь, что такое газета?

В неё порох заворачивают. /подмигивает/

Духи сказали, ты глупый человек, и несчастный, и раб. Ещё духи сказали, ты полезный. Можешь хорошо сказать то, что должно быть сказано. Можешь сделать так, чтобы никто не умер. Духи сказали, что ты хочешь услышать Настью, и послушаешь их тоже.

Почему ты всё время пишешь?

Диктофон сломан. Это штука, которая обычно записывает всё вместо меня.

Сломан, ха-ха!

Почему ты смеёшься?

Потому что ты смешной, сонхэ! Духи правы. Ты глупый человек. Глухой!

Я могу не писать, если тебе не нравится.

Почему не нравится? Смешно. Пиши. Пока хочешь, пиши. Не обидно.

Ты придумал дар? Нужен дар от тебя. Лучше серебро. Серебром можно позвать. И другой дар. Ты умеешь танцевать, сонхэ? Петь? Знаешь хороших сказок? Ты должен знать много сказок. Такие не слышали духи. Вспомни лучшую.

Теперь ешь. Потом я отведу тебя к Маше. Она старая, как луна, но не обманывайся: она сильнее, чем я.

[оборот того же листа, стенографическая скоропись в расшифровке, отредактировано]

Хижина, ковёр, шаманка. В седых волосах перья и бубенцы.

МАШЕ:

/поёт по-вейски, долго/

… Онче хэ-ё Сай-я-Сай-линь …

/говорит по-вейски/

ОНШО:

Она приказывает бросить в очаг зерно. Теперь поклонись.

Повтори за мной: …

Поклонись.

Серебро положи. Сядь здесь. Расскажи свою сказку.

…

МАШЕ:

/смеётся/

ОНШО:

Ты нравишься духам!

МАШЕ:

/отрывисто говорит по-вейски/

ОНШО:

Инья. /кланяется, выходит/

МАШЕ:

Ты никогда не верил, сонхэ. Мы видим это в тебе. Ты не верил даже вашим шаманам, безбожник. Ма-те-ри-а-лист. Закрой глаза сейчас. Пишешь? Ну, пиши… Слушай наш голос. Слушай. Настья говорит, ты не можешь её не узнать. Настья рассказывала о тополях и фонтане, о фламинго, что ты ей дарил, о том, что её мать всё ещё верит, будто ты частный детектив. Слушай, сонхэ, слушай. Кедры шепчут… вода журчит… дышат камни… ветер поёт, никто так не умеет из людей… он приносит голоса отовсюду, становится их эхом… слышишь, сонхэ? Слышишь?

В ВЕТРЕ:

Илю

[грязный след сломанного грифеля]