Страница 61 из 106
Это запах пьянит. Он бьёт в лёгкие соблазном, пороком, постыдной жадностью. Я тянусь к нему, как сломленные безвольные люди тянутся к мелочным благам и доступным удовольствиям. Я дышу, пытаясь наполнить ненасытную пустоту внутри, в которой совсем недавно плескалась сила, — но тем причиняю себе только больше боли.
За моими плечами больше никто не стоит.
— Я дал тебе хорошие рекомендации, — говорит магистр Андрей рассеянно.
Раньше я спросила бы себя, заслуживаю ли хороших рекомендаций. Но все мы, наверное, однажды взрослеем.
— Сейчас не просто с переводами, ты знаешь… но есть одно место, в котором нужен служитель с холодной головой, с открытым сердцем. Это будет непривычное для тебя служение, но я верю, что твоей воли будет для неё довольно.
«Непривычное»? Он же не сделает из меня какую-нибудь учительницу?
Впрочем, какая разница.
И я склоняю голову:
— Спасибо…
???
— Вы, — твёрдо сказала я воде, — зря тратите время. Я не желаю вам дурного, но я инквизитор, я служительница Ордена, я давала клятвы. Вам нужен шаман, но это не могу быть я.
Купель у ключа была черна, как сама непроглядная ночь, и вместе с тем сияла потусторонним светом. В воде кружили рыбы; они выдыхали мыльные пузыри, и эти пузыри поднимались ввысь, в небо, пока не становились серебристыми искорками. На ограде расселись птицы — я узнала кедровку и дятла, пеночку и голубую сороку, но от их перьев расходилось сияние, будто сам воздух вокруг них делался другим, будто птицы размывали собой грань между материальным и эфирным. В тени деревьев сверкали глаза, все они следили за мной, и я не смогла бы сказать, кому они принадлежали.
— Это не должно продолжаться, — сказала я этим глазам.
Глаза в ответ рассмеялись.
— Инкезитор? — чирикнула любопытная птица, оперённая яркой желтизной. — Она сказала, она ин-ке-зи-тор? Что это значит?
— Она сказала, ей дали какой-то орден, — зашипели сверху. — Старик рассказывал про такое, это медаль на верёвочке. Но мы принесли ей много серебра!
— Возможно, всё дело в верёвочке.
— Но зачем ей верёвочка?
— Люди очень странные… Но если ей нужно именно это…
— Наташ-ш-ша…
— Наташа…
— Тебе действительно нужна эта… верёвочка? Мы найдём её для тебя, мы принесём тебе множество, ты выберешь сама, какая нравится…
— Нам не жаль даров для тебя, Наташа…
— Мы умеем ценить, мы умеем быть благодарны.
— Чего ты хочешь, Наташ-ша?
— Скажи нам… мы многое можем дать тебе…
— Серебро?
— Серебро!
— У нас много серебра… Люди любят серебро, они меняют его на расписную бумагу, а бумагу на всё, что захотят… Мы станем твоей опорой, тебе будут кланяться при встрече, тебе станут приносить дары. Ты станешь частью великой власти, мы встанем за твоими плечами… Мы дадим тебе силу… силу менять мир, как тебе вздумается… ты увидишь мир таким, каким никогда его не видела. Каким никто его не видел! Ты станешь голосом Его, ты станешь Его дланью… Разве не об этом ты мечтала?
— Разве не об этом?
Рыбы кружили, кружили. Рыбы немы; я помнила откуда-то, что рыбы должны быть немы, что не всякая птица умеет говорить человеческим голосом, что горностаю чужда речь, что рыси опасны для человека. Эти мысли жили где-то на краю моего сознания, в беспомощном и глупом его уголке, не умеющим чувствовать красоту эфира.
Лес говорил со мной. Сама его суть открывалась мне, и человеческое тело не умело понять это иначе, чем облачить в слова.
Мы приходим в этот мир, чтобы воплощать в себе План. Мы созданы, чтобы осознать величие Замысла. Я посвятила всю свою жизнь…
— Я служу людям, — вспомнила я. — Я слышу вас, но я служу не вам, но людям. Это… правильно. Так… задумано. Иначе я не была бы рождена человеком.
— Ты принесёшь людям много добра, — шелестели голоса.
— Разве ты хорошо служишь людям сейчас? Разве сейчас ты умеешь им помочь? Вспомни, Наташа… Ты хотела защищать их, но как бы ты могла — без нас?
— Мы дадим тебе больше. Ты сможешь исцелять умирающих, ставить на ноги увечных, говорить с покойными, карать тех, кто этого заслуживает… Разве это будет плохая служба?
— Ещё ты расскажешь нам о людях. Нам нравится слушать о людях.
— Ещё ты расскажешь людям о нас…
— Это будет хорошая служба…
Хорошая… лучше всего, что я могу сейчас. Так я принесу куда больше пользы, чем теперь. Много ли проку с учительницы, которая слабее собственных учеников?
Может ли быть, что все эти годы План вёл меня к тому, чтобы однажды я оказалась здесь?
Птицы глазели на меня с интересом. Рыбы кружили, кружили, кружили. Вода сияла; прекрасная, дивная вода, полная силы, способная наполнить меня здоровьем и жизнью. Лес шептал что-то неслышимое, неразличимое, и в каждом дереве, в каждой веточке, в каждом клочке земли мерцали искорки Божественной сути.
Разве я живу не для этого?
Разве я могу быть для чего-то другого?
— Мы подарим тебе силу…
— Мы подарим тебе правду…
— И власть, и серебро, но не их ты ищешь, верно?
— Мы подарим тебе ответы… ответы на все вопросы…
— Чего ещё ты хочешь?
— Желай!
— Говори!
— Мы щедры, нам ничего для тебя не жалко.
— Неужели тебе плохо здесь, Наташа?
— Неужели тебе хорошо там?
Я инквизитор. Меня учили. Меня учили хорошо; я умею отделить в своей голове слова соблазна, нашёптанные гостями, от истины, заключённой в Постулате. Я умею сохранить себя от одержимости, я умею отличить дурное от благого, я вижу эфир и служу Плану. Я отдала Ордену пятнадцать лет, чтобы быть выброшенной им…
Так ли уж верно всё то, что мне говорили? Или всё это были затверженные наизусть слова, за которыми потерялся смысл? И если так — то в чём может быть больше смысла, чем в самом эфире?
Он накатывал на меня волнами, спокойный и вечный. Он качал меня и нежил, он говорил со мной голосами. Все мы — часть его; все мы созданы им; и я…
— Твоё сердце неспокойно, — шепнули мне рыбы. — Твоё сердце помнит предательство. Зачем ты держишься за них? Они уже предали тебя столько раз и предадут снова. Они использовали тебя, они причиняли тебе боль и считали, будто так нужно. Чем они ответили на твою верность? Чем они ответили на твою любовь? Где теперь твой дом? Почему твой сын существует только во сне? Почему раз за разом ты платишь кровью за то, чтобы быть хорошей?
— Нет, нет, не надо говорить так, не…