Дивные земли

Глава 6. Дорожные споры

В ночь на среду мне впервые приснился Костя.

Такого не бывало с давно позабытых времён: все мои сны о Косте закончились вместе с горячей юностью, когда совместная жизнь вошла в свою колею. Зачем смотреть сны о человеке, если в любой момент можешь протянуть руку и пощекотать его бок? Гораздо чаще во снах я видела гостей разной степени опасности, от дурацких светящихся собак до чудовищ, сжирающих город район за районом.

Сегодня вместо всех гостей был Костя. Он сидел на ковре в гостиной нашей маленькой квартиры. Этот ковёр выбирала я, мне понравились мягкие серо-голубые полосы, тем более что они хорошо подошли к синим шторам; а вот этот торшер у дивана мне подарила бабушка, он шёл в комплекте с укоризненным молчанием на то, что мы так и не назначили дату свадьбы…

Костя сидел на ковре и собирал железную дорогу. Потрясающе красивую железную дорогу — в детстве я могла бы нечаянно умереть от счастья, если бы мне выпал шанс хотя бы потрогать такую. В ней было, наверное, несколько дюжин деталей; пути и стрелки занимали почти весь ковёр; здесь был мост, разворотный круг, перрон и переход над ним, а к важному блестящему паровозу прилагалось целых шесть вагонов.

Я смотрела на поезд и на Костю. Щёлкали крепления деталей. С другой стороны ковра сидела смутная фигурка мальчишки, который тоже соединял между собой пути. Я смотрела на него против света и не могла различить лица, но откуда-то точно знала, что это наш с Костей сын.

Он не глядел на меня, и Костя тоже. У них была какая-то своя жизнь, увлекательная и полная, с железной дорогой. Я стояла в дверях в сапогах, и с них тёк на намытый моими руками старенький линолеум тающий грязный снег.

— Ты такая дура, Наташа, — сказал Костя, так и не подняв на меня взгляда.

Он говорил что-то ещё, но никаких других его слов я не запомнила. Так бывает со снами: они начинаются из ниоткуда, заканчиваются ничем и хранятся в памяти несколькими картинками и одной повисшей в воздухе фразой. Костя, ковёр, поезд, ребёнок. Отвратительная серая мокрая каша, нанесённая в тепло и уют квартиры. Мои руки, почему-то не прикрытые даже рукавами свитера. Мои серебряные браслеты.

Чешуя.

Где-то на этом я и проснулась.

Я лежала в своей кровати — теперь это можно было считать в некотором роде достижением. В комнате не стояло сияющей воды — и этому тоже следовало порадоваться. Конечно, нормальные люди считают подобного рода вещи обычным ходом бытия, отклонений от которого и ожидать-то нельзя, но мне теперь обыденность казалась потрясающей роскошью.

Потом я чистила зубы и думала: Костя был прав. Прав был Костя во сне, когда назвал меня дурой. И настоящий Костя, тот, что назвал посвящение простым, а мои эмоции нашёл беспричинными и удивительными, был прав тоже.

Если бы я была умнее и сдержаннее, мы могли бы перевезти тот выбранный мной ковёр в другую квартиру, может быть даже, свою собственную. Мог бы родиться мальчик с железной дорогой. А я не топила бы печь в заметённой снегом заднице мира, не видела бы несуществующих рыб и не касалась бы недозволенных ритуалов, чтобы обрасти от этого чешуёй; ещё я не отвечала бы на странные вопросы странного следователя и не выслушивала бы враньё местных инквизиторов; ещё…

Когда я уезжала, Костя сказал, что будет меня ждать, и что мы непременно справимся с этим «сложным периодом». Я много лет знала Костю; вполне вероятно, он действительно меня ждал. Конечно же, совершенно напрасно. И служительским чувством, и человеческим я знала совершенно точно: то, что связывало меня с Костей, безвозвратно умерло.

Летом, когда всё это только случилось, в моей голове рефреном билось: Костя меня не любит. И всё женское, хрупкое во мне кровило и мучилось. Я взрослая, рациональная, в чём-то циничная женщина — но я не хочу быть с человеком, который меня не любит. Это неправильно, это предательство, так просто не должно быть.

Теперь я остыла, пожалуй. Устала… окунула руки в сияющую воду… готовилась умереть в отчаянной попытке потянуть время… решилась завезти интрижку…

И теперь я думала, что дело совершенно не в любви. Дело в том, что это посвящение не может быть простым — если только ты относишься к нему всерьёз.

Вступая на стезю служения, мы оставляем себя прошлых. Тогда мы пишем завещание, и тот, у кого не дрожит в руке авторучка, не годится в служители, потому что не способен ощутить глубины в ритуалах. Я долго пряталась от этой мысли в своей мечте о семье — но тот, кто символически сжёг всякую земную привязанность и ничего при этом не почувствовал, не заслужил права называть меня дурой.

Ковры, железная дорога, грязный снег.

Рык в лесу, светящаяся рыба, знаки в павильоне.

Инквизиторы, инспектор, шаман.

Пропавший Лыткин и пропавший труп…

Да пусть сам он горит в символическом огне, этот Костя, и дурацкие сны вместе с ним!

Чай горчил. В доме не было паштета, поэтому на завтрак были обычные бутерброды, с колбасой. Ещё была гречка, которую я прямо в миске размяла с парой солёных помидоров. Пара крошек ляписа поверх… чистый разворот тетради, наточенный карандаш.

Я зачерпнула гречку и вывела на листе жирную единицу.

???

— Привет, — твёрдо сказала я пару часов спустя.

В знакомую дверь я постучала подчёркнуто вежливо и улыбалась теперь той особой надрессированной улыбкой, которой хороший инквизитор встречает прихожанина, подозревающего близкого в одержимости.

Дима от этой картины немного опешил и пригладил руками бороду.

— Ты очень занят? — так же вежливо спросила я. — Если тебя не затруднит, я хотела бы попросить тебе помочь мне в одном общественно полезном деле.

Дима растерянно почесал подбородок, от чего борода встопорщилась снова.

— Будет такая возможность? — настаивала я.

— Э-э… да? Конечно. Э-э-э… зайдёшь?

— Не стоит, — я снова вежливо улыбнулась. — Меня в первую очередь интересует твоя машина.

Возможно, я слегка переборщила с инквизиторским лицом, потому что вид у Димы стал недоумённый и виноватый одновременно — как у кота, которого хозяин зачем-то тыкает в его собственную лужу.

А я в общем-то и не собирала никуда никого тыкать. Какое мне дело до того, кто и во что верит и кто в чём сомневается? Я не служу здесь наставлением, заботиться о таких вещах — дело Веры Павловны. А моё дело — найти доверенного водителя для осмотра местности, только и всего.

Дима завёл машину, я забралась на переднее сиденье, заурчал двигатель. Дима побарабанил пальцами по рулю.