Страница 46 из 94
Глава 13. Фото в три ночи
Фото я открываю два раза.
На первом — Андрей выходит из моего подъезда. Ночь, мокрый асфальт, свет над входной дверью, темное пальто, профиль, рука в кармане. Хороший кадр, если бы я не знала, что его сделали не для красоты, а чтобы сунуть мне под ребра.
Подпись:
«Марина Викторовна, красивая у вас деловая консультация в три ночи. Алисе уже отправить или Олегу сначала?»
Вот и всё.
Можно было бы испугаться.
Нормальная женщина, которую муж пытается выставить истеричкой, а любовница — старой обиженной женой, должна сейчас похолодеть, схватиться за телефон и начать писать: «Не надо, пожалуйста, вы всё не так поняли». Очень удобная реакция. Сразу пахнет виной. Даже если виноваты не вы.
Я стою в прихожей, пальцы еще помнят губы Андрея, на кухне лежат документы по товарному знаку, в комнате спит дочь, в гостиной — Ксения, а неизвестный человек предлагает мне выбрать, кому первому отправить фото мужчины, который вышел из моего подъезда.
Мне сорок пять.
Я уже слишком стара для того, чтобы меня шантажировали фактом, что я живая женщина.
Делаю скриншот. Сохраняю фото. Пересылаю Петру Аркадьевичу. Потом Андрею.
И отвечаю неизвестному номеру:
«Отправляйте кому хотите. Алиса у меня дома и знает, что Андрей был здесь. Олегу можете отправить вместе с моим напоминанием: наличие мужчины в моем подъезде не отменяет вывод денег, кражу документов, подложенный контейнер и патентную заявку. Ваше сообщение передано юристу как попытка шантажа».
Отправляю.
Сердце бьется быстро. Конечно, бьется. Я не железная стойка для хлеба. Но рука не дрожит, и это уже прогресс.
Из кухни выходит Алиса.
Сонная, в моей футболке, с волосами, собранными кое-как, и с лицом человека, который проснулся от материнской тишины. Вот есть у детей такой внутренний датчик. Можно греметь кастрюлями — они спят. А стоит матери замолчать не так, как обычно, сразу материализуются в дверях.
— Что случилось?
Я протягиваю ей телефон.
— Тебя решили шантажировать моей личной жизнью. Вернее, мной через тебя. Очень семейный подход. Уже второй за неделю.
Алиса читает. Лицо у нее становится жестким. Потом она увеличивает фото, смотрит на Андрея, на подъезд, на подпись.
— Это Вероника?
— Или Артем. Или кто-то из их веселого кружка под названием «разрушь чужой бизнес и не забудь сфотографировать подъезд».
— Ты ответила?
— Да.
Она читает мой ответ и вдруг улыбается. Устало, зло, но улыбается.
— Хорошо.
— Ты не будешь спрашивать, что Андрей делал у нас в три ночи?
— Мам, я была тут. Я знаю, что он делал. Сидел на кухне с патентной заявкой, терпел мой сарказм и смотрел на тебя так, что даже чайник понял.
— Алиса.
— Что? Я взрослая, у меня глаза.
— Глаза иногда лучше закрывать.
— Поздно.
Я забираю телефон.
— Между нами ничего не…
— Мам, не надо. Я не папа. Мне не нужно доказывать, что ты святая женщина с папкой документов вместо сердца.
Вот после этой фразы у меня внутри что-то ломается мягко и больно.
Я смотрю на дочь. На свою девочку, которая за три дня увидела столько взрослой грязи, что мне хочется завернуть ее в одеяло и отправить обратно в возраст, где главным горем была сломанная заколка. Но она стоит передо мной в моей футболке и защищает не только меня. Мое право не оправдываться.
— Я не хочу, чтобы тебе было больно, — говорю.
— Мне больно из-за папы. Не из-за Андрея.
— Он не Андрей для тебя. Он Андрей Сергеевич.
— Пока да.
— Алиса.
— Ладно. Андрей Сергеевич, который смотрит на тебя так, будто ты не проблема, а чудо с плохим графиком питания.
Я закрываю глаза.
— Спать иди.
— Уже иду. Только мам?
— Что?
— Если они отправят мне фото, я отвечу сама.
— Нет.
— Да. И вежливо. Я напишу: «Спасибо, я в курсе, мама взрослая женщина». Без матов. Видишь, я расту.
И уходит.
А я остаюсь в прихожей и понимаю, что дочь только что разрешила мне быть женщиной. Не матерью вместо женщины. Не женой вместо женщины. А именно женщиной. В сорок пять лет получить такое разрешение от девятнадцатилетней дочери — странное дело. Не знаю, как с этим жить. Но жить хочется.
Телефон вибрирует.
Андрей:
«Я возвращаюсь».
Пишу:
«Нет. Не надо».
Ответ:
«Я еще не уехал далеко».
Пишу:
«Андрей, у меня дома дочь и свидетельница. Мне не нужна новая фотография для шантажа».
Ответ приходит через секунду:
«Тогда не поднимаюсь. Стою у подъезда десять минут. Если всё спокойно, уеду».
Вот что с ним делать? Мужчина умеет быть настойчивым так, что формально не нарушает моих границ. Очень вредный навык.
Звонок Олега раздается через пять минут.
Разумеется.
Я включаю запись.
— Да.
— Значит, это правда, — говорит он.
Голос тихий. Плохой голос. У Олега так начинались ссоры, где потом виноватой оказывалась я, потому что «ты меня довела до тона».
— Конкретнее.
— Лавров был у тебя ночью.
— Да.
Пауза.
Он явно ждал оправданий. Не получил. Теперь перестраивается.
— Ты с ним спишь?
Мне хочется рассмеяться. Не весело. Сухо. Вот у мужчины патентная заявка любовницы, страховка, подложенный контейнер, дочь, которой он причинил боль, деньги на фирме Вероники. А главный вопрос — сплю ли я с Андреем.
Мужская картина мира иногда держится на одной простыне.
— Это больше не твое дело.
— Ты моя жена.
— По документам. Там же, где у нас сейчас раздел имущества, претензии и заявления.
— Ты уже пустила его в нашу постель?
Вот тут я медленно выдыхаю.
Если бы он сказал это вчера, я бы сбилась. Начала бы объяснять, что ничего такого, что дочь дома, что документы, что юрист. Сейчас нет. Сегодня мне уже прислали фото и попробовали ткнуть в дочь. Мой лимит стыда за чужую мерзость закончился.
— Олег, послушай внимательно. Моя постель больше не «наша». Моя квартира больше не «наша». Моя жизнь больше не «наша». Если я захочу мужчину, я не буду согласовывать это с человеком, который привел любовницу в мою пекарню.
Тишина.
Тяжелая.
— Ты стала другой, — говорит он.
— Нет. Я просто перестала быть удобной.
— Это Лавров тебя так настроил?
— Ты. Вероника. Три миллиона двести. Блокнот. Алиса в таблице. Страховка. Патентная заявка. Хочешь, продолжу списком?
Он молчит.
Потом вдруг говорит:
— Вероника меня обманула.