Страница 27 из 94
Глава 7. Мамин ход
На сообщение Алисы я смотрю дольше, чем надо.
«Мам, я завтра приеду не одна. Со мной будет человек, который кое-что знает про Веронику. Не ругайся. Это важно».
И следом:
«И да. Папа не должен знать. Вообще».
Вот теперь день можно считать завершенным. Не потому, что закончились события. Они, судя по всему, только сняли пальто и удобно устроились в моей жизни. Просто мозг уже перестал удивляться. Утром муж вывел деньги, днем любовница попыталась украсть мою пекарню через презентацию, вечером меня уволили из собственного аккаунта, а на ночь взрослая дочь везет неизвестного человека с информацией о Веронике. Нормальная пятница. Осталось, чтобы Нина Павловна оказалась тайным агентом налоговой, и картина будет полной.
— Алиса приезжает завтра, — говорю я, забирая телефон у Андрея. — С кем-то, кто знает Веронику.
— Она написала, кто именно?
— Нет.
— Спросишь?
— Уже.
Пишу дочери:
«Кто этот человек?»
Ответ приходит быстро.
«Приеду — расскажу. По телефону нельзя. Мам, пожалуйста, просто доверься мне один раз без допроса».
Я читаю и чувствую неприятный укол. Без допроса. Значит, моя дочь уже заранее готовится обороняться от меня. Прекрасно. Еще вчера я думала, что главная проблема в том, как объяснить ей развод. Сегодня она сама везет мне свидетеля и просит не сообщать отцу. Девятнадцать лет. Взрослая. Да. Но когда ребенок начинает включаться в войну родителей, у матери внутри сразу поднимается не гордость, а желание закрыть его собой, документами, дверью и, если понадобится, противнем.
Пишу:
«Хорошо. Я не скажу папе. Но ты едешь осторожно, скидываешь номер поезда и фамилию человека, который будет с тобой».
Ответ:
«Поезд 042, вагон 8. Человек — Ксения Романова. Ей 27. Она бывшая сотрудница Вероники. Больше не спрашивай. Я спать».
Спать она, конечно, не будет. Я свою дочь знаю. Сейчас ляжет, уставится в потолок и будет строить из себя взрослую женщину, которой не страшно. Тоже наследственное. У нас по женской линии, видимо, вместо нормальной нервной системы стоит программа «держись, пока не отвалится ручка».
— Ксения Романова, — говорю я.
Андрей достает телефон.
— Посмотрим.
— Нет.
Он поднимает глаза.
— Почему?
— Потому что дочь просила довериться. И потому что я не хочу превращать ее приезд в оперативную разработку. Завтра встретим, посадим, напоим чаем и узнаем.
— Хорошо.
— Ты снова слишком быстро согласился.
— Я умею слушать.
— Очень раздражающая черта.
— Список растет.
Он смотрит на меня так, что я на секунду забываю, зачем держу телефон. Пустая пекарня, закрытая касса, запах корицы, усталость в спине и мужчина, который двадцать пять лет держал свое чувство где-то внутри, а теперь стоит рядом и не прячет его. Не выплескивает. Не давит. Но и не прячет.
От этого опаснее.
Если мужчина просто лезет, его можно остановить. Если мужчина стоит рядом, кормит тебя пирожками, возит в банк, молчит там, где другой бы орал, и говорит «хочу тебя» так спокойно, что у тебя внутри сдвигается что-то давно не тронутое, с этим уже сложнее. Потому что проблема не только в нем. Проблема в том, что я слышу. И хочу слышать еще.
— Мне домой, — говорю.
— Такси?
— Да.
Он достает телефон.
— Я вызову.
— Я сама.
— Вызови сама. Я проверю, чтобы номер машины совпал.
Я смотрю на него.
— Ты понимаешь, что это звучит как забота с элементами диктатуры?
— Забота. Диктатуру оставим Олегу, у него опыт.
Вот тут я усмехаюсь. Усталость давит на плечи, но эта фраза все-таки пробивает. Не смехом до слез, не облегчением, просто дает секунду воздуха.
Такси приезжает через восемь минут.
Андрей стоит у дверей, пока я сажусь. Не лезет к дверце раньше меня, не кладет руку на крышу машины, как в кино, где женщина обязательно должна впечатлиться. Просто проверяет номер, говорит водителю адрес и смотрит на меня через открытое окно.
— Завтра в пять тридцать? — спрашивает он.
— У тебя нет своей жизни?
— Есть.
— Она где?
— Сейчас в пекарне.
Ну вот.
Прямо.
Без упаковки.
Я отвожу взгляд первой, потому что водитель уже смотрит в зеркало с интересом, а мне не хватало еще романтической сцены под наблюдением человека, у которого на панели висит освежитель в виде елочки.
— Завтра в пять тридцать, — говорю.
— Спокойной ночи, Марина.
Спокойной. Смешное слово. Но звучит хорошо.
Дома меня встречает тишина, новый замок и ощущение, что квартира больше не моя и не наша, а место, где пока надо пережить ночь. Олега нет. На полу у двери не лежит записка, в коридоре не стоит его чемодан, не пахнет его парфюмом. Только мои ботинки, пальто, сумка, пакеты с документами и багет, который я опять забыла съесть.
Я прохожу на кухню, ставлю чайник, открываю холодильник. Сыр, половина лимона, йогурт, контейнер с салатом трехдневной давности, который уже смотрит на меня с сомнением. Отличная хозяйка. Пекарня кормит полрайона, а ее владелица дома живет как студентка перед стипендией.
Режу сыр, отламываю кусок багета, сажусь за стол. Ем стояние на ногах, усталость, злость и хлеб. В сорок пять ужин может выглядеть как угодно, если ты сама его себе разрешила.
Перед сном проверяю дверь. Потом документы. Потом сообщения. Потом снова дверь. Вот что делает с женщиной двадцать два года брака и один день развода: она начинает доверять только замкам, скриншотам и расписанию поставок.
Олег пишет в одиннадцать сорок:
«Ты еще можешь остановиться».
Я не отвечаю.
Через три минуты:
«Подумай об Алисе. Ей это все видеть ни к чему».
Вот это уже бьет точнее. Он знает, куда давить. Всегда знал. Только раньше я путала это с близостью. Мужчина, который знает твои больные места, не всегда родной. Иногда он просто давно изучил карту.
Пишу одно:
«Алисе не к чему видеть, как ее отец выводит деньги и крадет рецепты. Остальное через юриста».
Отправляю и выключаю звук.
Утро начинается в четыре пятьдесят.
Будильник орет так, будто тоже участвует в войне за булочки. Я сажусь на кровати, несколько секунд смотрю в темноту и вспоминаю, что да, все правда. Олег, Вероника, «СоколФуд», украденный блокнот, пост, Алиса с Ксенией Романовой в поезде. Мозг не пожалел меня даже на первые минуты после сна. Очень ответственный орган, жаль, что не умеет выбирать время.
В пекарне в пять двадцать уже горит свет.