Страница 91 из 121
Тест добросовестности — пять вопросов к любой норме, решению, цене, докладу, программе: что это делает на самом деле; кто платит за выгоду и когда; соблюдает ли требующий то, что требует; что останется, если убрать отчётность; выдержит ли это проверку через двадцать лет. Методика применения — в Приложении 2.
Оси не равноправны по логическому статусу: первая порождает остальные, поскольку именно правовая форма является тем местом, где рассогласование формы и содержания впервые становится измеримым и пресекаемым. Это и отличает доктрину от программы: программа есть перечень положений, доктрина есть порождающий принцип, из которого положения выводятся.
4. Почему эта позиция не совпадает ни с одной из существующих
Здесь уместно ответить прямо, поскольку читатель вправе знать, где именно проходит водораздел.
Я не нахожусь в оппозиции к государственности. Я нахожусь в оппозиции к произволу, прикрывающемуся государственностью, — и утверждаю, что это разные вещи, причём первое есть условие второго, а не его отрицание. Державность без права не является сильной позицией: она является сильной на ближайшем отрезке и обрушающейся на длинном. Именно поэтому я не могу принадлежать к лагерю, для которого государство есть ценность сама по себе.
Я не нахожусь в оппозиции к социальной справедливости. Я работаю над тем, чтобы труд оплачивался справедливо, а слабый был защищён от сильного. Но я отказываюсь платить за это ценой принятия тезиса о неизбежности классовой войны. Солидарность и война — взаимоисключающие способы описания одного общества. Именно поэтому я не могу принадлежать к лагерю, для которого конфликт есть двигатель, а не авария.
Я не нахожусь в оппозиции к правам человека. Практика общественного контроля, работа в правозащитном сообществе, требование прозрачности государственных институтов — это не декорация к теории, а её источник. Но я отказываюсь признавать права человека абсолютной ценностью, отменяющей способность государства их обеспечивать. Право сильно настолько, насколько силён институт, его исполняющий. Именно поэтому я не могу принадлежать к лагерю, для которого суверенитет есть угроза, а не условие.
Я не нахожусь в оппозиции к традиции. Я стою на своей земле: русское черноземье и армянский Пемзашен, Толстой и Туманян, восточная книжность и римское право. Но я отказываюсь признавать традицию экспонатом и ритуалом. Память, не производящая смыслов для будущих поколений, есть не сохранение, а бальзамирование. Именно поэтому я не могу принадлежать к лагерю, для которого закрытость есть форма верности.
Я не нахожусь в оппозиции к рынку. Я утверждаю, что рынок без моральных границ пожирает собственное основание, и что справедливое ценообразование является условием конкурентоспособности, а не её противоположностью. Именно поэтому я не могу принадлежать к лагерю, для которого краткосрочная выгода участника оборота важнее долгосрочной способности оборота существовать.
И я не нахожусь вне политики в смысле безразличия к ней. Я нахожусь вне партийной шкалы, потому что шкала, в которой измеряют принадлежность, сама построена на рассогласовании формы и содержания: она спрашивает «с кем ты», вместо того чтобы спросить «что ты предлагаешь и кто за это заплатит».
Партии отвечают на вопрос «с кем ты». Я отвечаю на вопрос «что я предлагаю и кто за это заплатит».
5. Что предлагается
Не программа в партийном смысле. Программа есть перечень обещаний; обещания в системе, не знающей добросовестности, являются формой рассогласования, то есть воспроизводят болезнь, которую должны лечить.
Предлагаются четыре вещи.
Первое — категория. Вернуть в публичный язык различение законного и добросовестного. Пока они считаются синонимами, законный саботаж неуязвим, потому что не опознаётся. Пока они различены, у общества появляется язык для описания того, что с ним происходит, а у суда и у контроля — основание для вмешательства.
Второе — процедура. Тест добросовестности как обязательная часть оценки любого управленческого решения, любой закупки, любой нормативной инициативы, любого доклада о кадрах, ценах или качестве. Пять вопросов, один лист, никакой метафизики.
Третье — механизм. Там, где добросовестность не может быть предписана, она должна быть спроектирована: прозрачная формула оплаты, привязанная к реальному результату; публичный контракт с фиксацией справедливой цены, исключающей демпинг; отказ в защите права заведомо недобросовестному лицу; показатели результата вместо объёма отчётности; легализация теневой занятости как условие защиты уязвимых работников; видимость цены нарушения — отзыв лицензий у охранных организаций за системные нарушения, реальное взыскание вреда с тех, чьи сотрудники его причинили, публикация реестров инцидентов с адресной привязкой; адрес риска — у каждого риска, которым государство управляет, должен быть названный ответственный: собственник, лицензиат, владелец заведения, заказчик контракта, — иначе мера исполняется там, где последствие не устраняется, а ответственность перемещается на того, кто ближе к бумаге.
Четвёртое — горизонт. Признание того, что управление без двадцатилетнего горизонта есть не управление, а эксплуатация будущего. Нация, не способная удерживать горизонт, не способна и на проект.
6. Три обращения
Оптика проверяется применением, и потому завершение книги есть не вывод, а обращение.
Юристу. Профессия твоя состоит в возвращении объёма смыслу, сплющенному в текст. Три вопроса там, где привыкли задавать один: кто и когда уже произносил этот довод; каково существо отношения за буквой; что произойдёт с институтом, если довод будет принят. Не ссылайся на целесообразность — она не подлежит правовой оценке. Не применяй статью 10 как повод не исполнить норму — это произвол, ищущий красивое имя. Не оценивай добросовестность по собственному усмотрению — стандарт объективен, отклонение должно быть очевидным, обстоятельства вынесены на обсуждение сторон.
Управленцу. Должность твоя есть горизонт, а не привилегия. Три вопроса к каждому решению: каков цикл его последствий; совпадает ли он с твоим сроком; кто ответит за результат, когда тебя не будет на месте. Не путай отчёт с результатом, сокращение с экономией, скорость с эффективностью, метрику потока с метрикой состояния. Формула «Законы пишутся для подчинённых, а не для начальства» есть диагноз, а не описание реальности; пока ты считаешь её описанием, ты работаешь против института, который возглавляешь.
Общественнику. Ты единственный, у кого нет собственного ведомства, и потому единственный, кто видит расстояние между позициями сторон. Фиксируй конструкцию, а не случай: доказывает повторяемость. Требуй основания, а не объяснения: объяснение удовлетворяет, основание проверяется. Доводи до последствия: итоговый документ без адресата, срока и требования есть письмо в никуда.
Всем троим. Добросовестность симметрична, и в этом её сила: она связывает гражданина и государство одинаково. Золотая формула книги есть не пожелание, а указание на порядок: сильное и суверенное государство возможно только через верховенство права, пронизанное добросовестностью и справедливостью, — и начинается оно с добросовестности самой власти перед законом.
Порядок этот не может быть изменён ни законом, ни ведомственным актом, ни политической конъюнктурой, поскольку он вытекает из природы права как института, связывающего отсутствующих. Там, где он соблюдён, право работает как мера свободы. Там, где нарушен, оно работает как техника управления, и разница между двумя состояниями видна не в текстах кодексов, а в том, сколько времени человек тратит на доказательство того, что он существует.