Страница 9 из 119
Я задерживаю дыхание, сердце судорожно колотиться в груди бешено.
Альберт смотрит на меня несколько секунд.
— Я не собираюсь повторять ошибок, — отвечает после бесконечно долгой паузы.
— Я дал тебе имя, статус и возможность учиться там, где большинству таких, как ты, даже не позволили бы переступить порог. Не из жалости. И не из отцовских чувств. А из долга.
Он делает шаг ближе.
— Ты здесь потому, что я считаю что это правильно. Тебя многие терпят в академии, ты знаешь почему. ты знаешь мои требования, требование семьи Лебландов и всё что мне нужно…
Я чувствую, как что-то внутри сжимается, но лицо остаётся неподвижным.
— Чтобы ты им соответствовала, — продолжает он.
Он слегка наклоняет голову, рассматривая меня.
— Тебе запрещено совершать непоправимые ошибки, делать выборы которые идут вразрез с моими решениями. Ты не должна перечить мне, и иметь слишком громкий голос, не должна использовать как оружие прямой взгляд, там где это будет считаться вызовом. И поведение, которое может опорочить твою честь и может быть истолкованы как непристойным.
Он перечисляет мне свой регламент так же просто как расставляет шахматные фигурки на доске.
— Ты всё это знаешь уже, но я буду это повторять всегда.
Его взгляд становится жёстче, а тишина обрушивается почти физически.
Он отходит назад, к столу, будто снова увлечен бумагами.
— Это, то что касается поведения вцелом. Теперь насчёт способности к полной иммерсии. Мне сообщили.
— Мне сообщили, что тебя перевели в пехотное подразделение и ты смогла иммерсировать без накопителя. Это хорошо, я смею надеяться, что ты пошла в мою кровь. В связи с этим я должен заняться вопросом о твоей личной жизни. Сначала ты закончишь учёбу, к этому времени я подберу для тебя подходящую партию.
Слова, как контрольный выстрел. Даже моё будущее он уже присвоил.
— Ты же не думаешь, что это останется твоим выбором? — возвращает на меня взгляд. — Я запрещаю тебе заводить интриги и флиртовать с другими мужчинами. Ясно?
Шумно втягиваю в себя воздух. И в этот неподходящий момент я вспоминаю ночь в закрытом клубе и… Чувствую как на шее давящий след от поставленного Морстейном засоса.
Чёрт, взгляд я всё же отвожу, выдавая себя с потрохами.
Альберт замечает, ещё строгие брови сходятся на переносице в строгую линию.
— Ясно, я спрашиваю? — повторяет вопрос.
— Да, ясно, — отвечаю чуть нервно.
В кабинет, будто услышав зов о помощи, входит гофмейстер.
— Ужин готов.
Сообщает и отклоняется.
— Тогда идём, — проходит отец вперёд, я отступаю чтобы дать ему дорогу, но тут происходит то, что я совсем не ожидаю.
Альберт Лебланд поравнявшись со мной, вдруг останавливается и разворачивается окинув меня придирчивым взглядом.
— Ограничительный контур?
Я теряюсь на миг, моргнув чуть отступив. Но отец наступает ближе всей своей тяжелой драконьей аурой.
— Кто его поставил? — его тон приобретает металлические ноты.
Вопрос падает, как камень в колодец.
Взгляд отца тяжелеет.
— Это… — он делает вдох, — временная мера.
Он прищуривается.
— Временная?
Шаг. Ещё один. Между нами почти не остаётся воздуха.
— Кто поставил?
Я чувствую, как под его взглядом холодеет спина.
— Это решение…, — отвечаю наконец. — Ректор.
Отец ещё не знает всего — я понимаю это почти сразу. Он не в курсе слухов, которые ползут по академии вокруг меня и главнокомандующего. Не знает и того, что Морстейна боятся не в лицо, а за спиной — и именно поэтому молчат.
О случившемся со мной на полигоне, Альбер узнал не от Аурелии — это тоже очевидно. Иначе разговор был бы другим. Рэммел всё знает обо мне. И позволил информации дойти до Лебланда ровно в том объёме, в каком счёл нужным. Не больше. Не меньше. Интересно почему? Неужели оставил слово за мной? На него это совсем не похоже.
Он замирает.
И по ледяному взгляду я понимаю: он начал считать ходы.
— Зачем контур такой силы? — спрашивает он ровно. — Насколько глубокой была иммерсия?
И только в этот момент я окончательно убеждаюсь: отец точно знает не всё.
Иначе он не был бы так спокоен.
У смесков не может быть полной иммерсии, — всплывают в памяти слова офицера Вальдкройцер.
Я знаю это.
И знаю другое: магический всплеск спровоцировала метка. Загнанная внутрь, подавленная, но не уничтоженная. Контур не сдерживал её — он лишь отсрочивал неизбежное.
Но самый важный вопрос в другом.
Если моя мать не была высококровной, откуда на моём теле появилась драконья метка?
Отец что-то недоговаривает. И я не могу спросить прямо. Если я заговорю об иммерсии, ему придётся рассказать слишком много — и тогда контроль сомкнётся вокруг меня ещё плотнее.
И есть ещё один человек, о котором я не могу не думать.
Морстейн.
Он знает, что со мной произошло. Знает точно. И молчит. Почему? Он тоже о чем-то догадывается? Но время стерло всю память о прошлом, где он собственноручно уничтожил метку с моей кожи, сжёг её беспощадно. Тогда, я подумала, что он понял, что она настоящая и всё равно не пощадил.
Но я могу ошибаться.
Чёрт.
— Я сам выясню, — дождавшись ответа решает Альберт.
— Отец… — останавливаю его.
— Она жива? Моя мать? Скажи честно.
Я не верю, что осмелилась задать этот вопрос, и чётко осознаю что копаю туда, куда мне нельзя.
Воздух между нами тяжелеет, будто налился свинцом.
Он буравит меня мрачным взглядом и не спешит с ответом, а внутри меня рождается надежда наравне со страхом.
— Нет, спустя пару лет она…, — делает долгую паузу, — …её нашли. Убитой.
Ожидание ещё живёт долю секунды: я слышу собственные тяжёлые удары сердца, меня будто сбивает с ног неумолимый удар.
Я не была готова услышать это.
Отец разворачивается и выходит, демонстрируя что эта тема закрыта окончательно.
А я всё ещё не могу пошевелиться.
Втягиваю в застывшую грудь воздух и следую за отцом.
Ужин проходит под тяжёлым куполом молчания.
Большой зал освещён тёплым светом. Стол с белоснежной скатертью, серебро приборов, привычная рассадка — всё как обычно, но я не чувствую себя как дома.
Молчаливое напряжение отца давит, заставляя сидеть с идеально ровной спиной и не делать лишних движений — выученная привычка. Я даже перестаю чувствовать затёкшие плечи.
Все движения автоматические. А я всё жду, что он заговорит об Аурелии, в конце концов — о неординарном отношении ректора ко мне и его выходящих за рамки логики решениях. Но ничего не следует — никаких вопросов, нравоучений, гнева и запретов.
Это настораживает.
Он лишь несколько раз словно собирается заговорить — и каждый раз откладывает это решение. Только взгляд задерживался на мне дольше обычного.
Здесь столько компромата на меня, и сестра этим не воспользовалась.
А может, ударит потом, когда я не буду этого ожидать.
Ком встаёт в горле, я кашляю.
Отец обращает на меня хмурый взгляд.
Я быстро беру стакан с водой и делаю нервные глотки, обводя взглядом столовую и случайно — ряд портретов на стене, где взгляд задерживается на одном.
Он висит на дальней стене, чуть в стороне от остальных. Висит в чёрной рамке, строже и темнее всех прочих. На нём мужчина лет тридцати, может, чуть старше. Черты резкие, взгляд прямой, тяжёлый.